Сага Зейберов

Всемирная история одной еврейской семьи

Из Постав в Холмогоры

Часть 1

Сегодня я начинаю рассказ об истории семьи моих родственников по отцовской линии. У этих людей оказалась сложная и даже трагическая судьба, на их долю пришлись две мировые войны, три революции, Гражданская война, послевоенная разруха, годы сталинского террора, антисемитская истерия в СССР и многое другое. Чтобы восстановить подлинную картину и проследить судьбы моих родственников, пришлось «поднять» не только личные, иногда чудом сохранившиеся, архивы, но и обращаться в государственные архивы разных стран. В этих поисках неоценимую помощь оказали мне мой внучатый племянник, преподаватель из Москвы Сергей Заир-Бек и его супруга переводчица Ольга Варшавер, которые сумели привлечь к этой работе десятки неравнодушных людей — архивариусов, историков, работников общественных организаций и фондов. Несколько лет шли поиски в Шяуляе и Иркутске, Москве и Петербурге, Баку и Нижнем Новгороде, Берлине и Нью-Йорке, Вильнюсе и Харькове, Кейптауне и Риге, а также в других городах. Очень помогли своими воспоминаниями и фотоархивами мои кузины Дара Перфит из штата Мэн, США, и Ноэми Сегал из Израиля, недавно, к сожалению, ушедшая из жизни. Однако поиски еще не завершены. Тайн еще много, но мы надеемся раскрыть и их. Серёже, Оле, Даре и всем остальным, причастным к этим исследованиям, — моя самая сердечная благодарность.

А начну свой рассказ, пожалуй, с моих прадеда и прабабушки, более глубоко «копать» не буду, да и затруднительно уже найти какие-либо более ранние сведения. Итак, в местечке Поставы, входящем тогда в состав Российской империи, а в настоящее время — это город в Беларуси, в большой еврейской семье кузнеца Александра (Сендера) Зейбера (1818-1911) и его жены акушерки Дороти (Доры) Шнайдер-Зейбер (1827-1901) было 16 детей, семеро из которых умерли в младенчестве. В середине ХIХ в. вся еврейская община Постав, в том числе и семья Зейберов, были высланы на 10 лет в Холмогоры Архангельской губернии, в качестве наказания за то, что не отдавали своих детей на службу в царскую армию. Уже в ссылке, в 1864 г., у них родился сын Семён (Шимон). Несмотря на то, что ссылка была на 10 лет, семья Зейберов по разным причинам жила в Холмогорах 14 лет, после чего им удалось вернуться, но уже не в Поставы, а в Шавли (в настоящее время это Шяуляй, Литва).

В 1895 г. Семён Зейбер женился на Пере (Паулине) Исааковне Закс, родившейся в Шяуляе в 1872 г. Здесь мне придется немного отойти от описания истории Зейберов и коротко рассказать об истории семьи Заксов. Судьбы этих двух семей в дальнейшем переплетутся самым тесным образом. В семье жившего в Шяуляе торговца мукой Ицхака (Ицика) Закса и его жены, красавицы Райне из Лиепаи, швеи по профессии, было трое сыновей — Маркус (Макс), Борух (Борис) и Сима (Симон, в части документов — Сине), а также дочь Пере (Паулина).

Маркус Исаакович Закс, самый старший из сыновей, в поисках лучшей жизни сначала попал в Ригу, а затем — в столицу. В семейных преданиях говорится, что Маркус был примерным еврейским мальчиком, учился в йешиве, но потом, разочаровавшись в избранном пути, ушёл из дома. В Риге он женился на дочери раввина Рахили, несмотря на сопротивление ее отца. Примерно в 1881 или в 1882 г. супруги Закс переехали в Сестрорецк, примерно в 30 км от Санкт-Петербурга. Сестрорецк в то время еще не был климатическим и бальнеологическим курортом, каким он является сейчас, это была скорее большая деревня, о чем свидетельствуют фотографии тех лет. В семье было двое детей — сын Самуил, родившийся в 1883 г., а также дочь Ципора. В воспоминаниях родственников говорится, что Маркус с женой первое время жили в подвале, где в соседнем помещении хранились бочки с сельдью, поэтому там постоянно пахло несвежей рыбой. К сожалению, нам не удалось найти данных о том, где именно жила семья Маркуса Закса до 1887 г., т.к. адрес в Сестрорецке не сохранился. Однако, начиная с 1887 г., имя Закса упоминается уже среди купцов столицы. К этому времени он смог уже достаточно крепко «стать на ноги» и открыть свое дело — мастерскую по изготовлению корсетов и бандажей.

Предприимчивый и энергичный Маркус за относительно короткое время сумел расширить своё дело, реорганизовав небольшую мастерскую в бандажную и корсетную фабрику и открыв свой магазин в Санкт-Петербурге. Он же решил привлечь свою сестру Паулину и ее мужа Семёна для организации семейного дела. Для этого, по воспоминаниям внучки Зейберов Ноэми Сегал, Маркус направил свою сестру и зятя в Самару для обучения новой профессии — изготовлению протезов конечностей, различных медицинских устройств и корсетов. Пока Зейберы жили в Самаре, у них в 1896 г. родился первенец — дочь Рахиль (Рая), а в 1897 году они переехали в Сестрорецк, в котором спустя год родился мой отец – Соломон (Моня) Зейбер.

Нам удалось найти упоминания о Заксах и Зейберах в выпускавшихся ежегодно книгах «Весь Санкт-Петербург», в которых были не только адреса жителей города и ближайших пригородов, но и номера их телефонов (с 1904 г., после телефонизации столицы). Этот поиск был занимательнейшим занятием, позволившим не только проследить перемещения в пределах города двух семей, связанных друг с другом тесными родственными узами и общим делом на протяжении почти 40 лет, с 1893 г. по 1931 г., когда в телефонном справочнике жителей Ленинграда в последний раз была упомянута фамилия Закс, но и, в определенной степени, понять уровень жизни семей и развитие их семейного дела. В неизданной, к сожалению, но весьма интересной брошюре «Семья Зейберов-Заксов в Санкт-Петербурге», написанной Сергеем Заир-Беком, имеется любопытная карта Петербурга, на которую нанесены все связанные с Зейберами и Заксами выясненные адреса их проживания и семейного дела. Большинство этих мест расположены в престижных районах в центре города. В конце XIX — начале XX в. в этих районах были доходные дома и в них жили промышленники, купцы, торговцы, лавочники. Таким образом, можно утверждать, что Заксы и Зейберы были уважаемыми жителями столицы, которые смогли закрепиться в ней, вырвавшись из черты оседлости в Виленской губернии.

С 1895 г. по 1909 г. семья Маркуса Закса жила в доме №29 по Гороховой улице. Судя по всему, жили совсем небедно, впрочем и без особой роскоши. Правда, в адресных книгах этот дом не всегда упоминался в качестве домашнего адреса семьи. Начиная с 1903 г. этот адрес указывается в рекламе корсетной и бандажной фабрики Закса вместе с магазином, который находился также на Гороховой улице, но в угловом доме №24, на другом берегу Екатерининского канала (ныне канал Грибоедова), т.е. по другую сторону Каменного моста.

А в доме №29 по Гороховой улице в XIX в. располагалась известная фабрика орденов и знаков Д.И.Осипова, основанная в 1856 г. В этом же доме размещалась и одна из булочных знаменитого предпринимателя Д.И.Филиппова, сохранившаяся, кстати, до сих пор. И наряду с такими известными фирмами, в этом доме была мастерская бандажей и ортопедических аппаратов Маркуса Закса. Мастерская производила медицинские бандажи, костыли, протезы, повязки, предназначенных, прежде всего, для обеспечения военных госпиталей и больниц.

Любопытно, что в 1902 г. в справочнике «Весь Петербург» по адресу Гороховая, 29 (или набережная Екатерининского канала, 42) числится и розничный магазин фабрики. Была ли это просто ошибка или же в этот год Маркус продавал продукцию своей фабрики в этом доме, не известно. Ответ могут дать только домовые книги того времени, если они, конечно, сохранились.

С 1899 г. в доме по адресу наб. Екатерининского канала, д.47 (Гороховая, д.24) располагался розничный магазин фабрики Маркуса Закса. И там же, с 1904 г. находилась корсетная мастерская Пере Исааковны Зейбер. Этот магазин просуществовал до октябрьского переворота 1917 г., являясь частью общего дела семьи Заксов-Зейберов.

Казалось бы, что все описываемые события это «дела давно минувших дней», и уже не осталось никаких материальных подтверждений этим событиям. Но, к счастью, это не так! В декабре 2004 г. Государственный Музей истории Санкт-Петербурга (ГМИСПб) организовал выставку, которая называлась «Корсет». Для этой выставки музей предоставил три корсета, датированные началом ХХ в. Одним из выставленных экспонатов был даже не корсет, а набрюшник, выпущенный ортопедической и бандажной фабрикой Маркуса Закса. В каталоге выставки указывалось, что фабрика Закса производила повязки для глаз, ушей, рук и ног, костыли, первые менструальные пакеты, а с начала ХХ в. — «искусственные руки и ноги», т.е. протезы, а также гигиенические и обыкновенные корсеты «по новейшим моделям первых парижских домов». Лекционную программу к выставке подготовила историк и искусствовед Юлия Демиденко, замдиректора по научной работе ГМИСПб.

Обратитесь к Маркусу Заксу...

Часть 2

В первом очерке этого цикла я рассказал о том, что с самого конца XIX в. в угловом доме по адресу наб. Екатерининского канала, д. 47 (или Гороховая, д. 24) располагался розничный магазин фабрики Маркуса Закса. И там же, с 1904 г, находилась корсетная мастерская Паулины Исааковны Зейбер. Основной же магазин фирмы, его своеобразная визитная карточка, был открыт Маркусом Заксом в 1906 г. в другой части города, на одном из самых респектабельных и богатых проспектов столицы – Литейном — в доме №45. Конечно, можно только предполагать, хотя практически нет сомнений в том, что в таком расширении семейного дела Пере (Паулина) Зейбер сыграла явно не последнюю, а, возможно, и ведущую роль. Умная, инициативная, предприимчивая, с деловой хваткой и, вместе с тем, обладавшая отменным художественным вкусом и чувством прекрасного, Паулина способствовала постоянному обновлению и расширению ассортимента изделий фабрики Маркуса Закса. Именно с ее подключением в семейное дело фабрика стала выпускать различные типы корсетов, предметы женской гигиены и «грудодержатели», впоследствии ставшие хорошо известными теперь бюстгальтерами. В любом случае, Маркус не ошибся, пригласив сестру для участия и развития семейного дела.

В результате расширения производства Маркус Закс стал одним из крупнейших фабрикантов корректирующего белья. Его петербургская корсетная и бандажная фабрика предлагала дамам не просто «последние модели Парижа», но бельё, одновременно подчеркивающее фигуру и соответствующее новейшим представлениям о гигиене и женском здоровьи. Это были модернизированные корсеты, поддерживающие осанку, но не сдавливающие грудную клетку, не деформировавшие кости, при этом украшенные кружевами и шелковыми лентами, в широком ценовом диапазоне. Это были также корсеты для занятий спортом, «резиновые» корсеты, вязаные корсеты «Пластик» и т.п. Собственно, это была первая и чуть ли не единственная в России фабрика медицинского белья, в ассортимент которой входили эластичные чулки от варикоза, набрюшники при грыжах, разнообразные медицинские фиксаторы, повязки «чепец», которые применялись при травмах головы и др. подобные изделия.

Конечно, специальное бельё для дам было востребовано, прежде всего, богатыми петербурженками, поэтому дело требовало респектабельности и даже шика. Вот так и появился фирменный магазин Закса на Литейном проспекте, которому суждено было войти в историю моды и медицинского белья благодаря многочисленным рекламным плакатам, постерам и флайерам, сохранившимся до наших дней, а также публикациям в различных популярных журналах того времени — «Нива», «Венский шик», «Женский вестник», «Медицинское обозрение», «Столица и усадьба» и др. Благодаря этим рекламным плакатам и флайерам, сохранившимся и доживших до сегодняшнего дня, можно понять, что купец 1-й гильдии Маркус Закс не жалел средств на рекламу, понимая, что это – двигатель торговли. «Ты хочешь знать секрет успеха красоты и грации форм? Обратись к Маркусу Заксу»,- призывала реклама начала ХХ столетия. Все эти рекламные плакаты фактически демонстрируют женскую моду того времени.Искусствовед и культуролог, автор ряда публикаций по истории Петербурга Ю.Б.Демиденко, уже упомянутая в первой части этого цикла очерков, в своей статье «Белье и реклама: взгляд мужской и взгляд женский» пишет: «В каталогах универсальных магазинов, таких как «Мюр и Мерилиз», а вслед за ними — в прейскурантах и объявлениях бельевых магазинов и мастерских, как самых обычных, так и специализирующихся, например, на изготовлении медицинского и корректирующего белья, вроде магазина М.Закса в Петербурге, можно было встретить множество рисунков корсетов и полукорсетов, набрюшников и набедренников, ночных сорочек и сорочек для солнечных ванн, панталонов на самые разные случаи жизни, новомодных бюстгальтеров и тому подобных вещей. Однако во всех случаях это были рисунки, иногда изящные и артистические, иногда довольно примитивные, но никогда — фотографии. Необходимая мера условности старательно оберегала женское тщеславие и поддерживала мужские иллюзии».

Любопытно, что дизайн большинства рекламных плакатов фирмы Маркуса Закса, носящих эротический характер, что было нечастым в те пуританские времена, разрабатывал прекрасный художник и график Сергей Лодыгин, классик позднего русского модерна. Маркус знал, кому доверить создание рекламы своему делу.

«Грудодержатели» – это первые бюстгальтеры, мода на которые возникла примерно в 1913-1914 гг. в Париже и была завезена в Россию. Исаак (Изя) Семёнович Зейбер рассказывал своей дочери Даре, что его мать, Паулина Зейбер, довольго часто ездила в те годы в Европу, в первую очередь, в Париж, чтобы узнавать о новинках дамской моды на нижнее белье. Судя по всему, именно она и привезла в Россию многие фасоны корсетов и грудодержателей, благодаря чему в стране появились женские бюстгальтеры по парижским образцам, которые составили славу фабрики Маркуса Закса, сделав ее поставщиком императорского двора. Ну и, конечно, у кого покупать лучшее дамское нижнее белье, как не у поставщика двора его императорского величества? Нам не удалось обнаружить в архивах подтверждения тому факту, что Паулина Зейбер получила патенты или другие охранные документы на несколько видов промышленных образцов дамских корсетов и грудодержателей. Но об этом свидетельствуют воспоминания родственников Паулины, в частности, ее внучки Ноэми Сегал. По семейной легенде, сам император наградил Маркуса Закса за вклад в разработку специальных протезов для солдат с ампутированными конечностями во время Первой мировой войны. Впрочем, и корсеты в то время носили не только дамы, но и мужчины, пытаясь скрыть недостатки фигуры и подчеркнуть стройность и подтянутость. Фабрика Маркуса Закса работала с полной нагрузкой, постоянно расширяя объемы выпуска и ассортимент товаров для «избранных». Поэтому выбор расположенного в самом центре столицы Литейного проспекта в качестве места для размещения фирменного мазазина был, несомненно, правильным.

Дом №45 по Литейному проспекту, гда располагался фирменный магазин Маркуса Закса, был реконструирован по проекту известного архитектора А.Х.Пеля, построившего в Петербурге много домов. Это длинное пятиэтажное здание с выходами на Литейный проспект и улицу Белинского (ранее — Симеоновская ул.) неоднократно перестраивалось и надстраивалось, в результате чего оно приобрело вид, дошедший до сегодняшних дней. Как и во многих других домах по Литейному проспекту, в этом доме до революции в разные годы жили известные деятели российской культуры: географ Г.Е.Грумм-Гржимайло, солист Императорского Мариинского оперного театра Ф.И.Шаляпин, основатель журнала «Мир искусства» С.П.Дягилев, здесь же размещалась и редакция этого журнала. В этом доме до революции находился ресторан, в котором собирались писатели. Мне не удалось найти в архивах старых фотографий дома №45 по Литейному проспекту, где бы была видна витрина магазина Маркуса Закса. Но я обнаружил дореволюционную фотографию, на которой изображены фасады двух соседних домов — №43 и №45. По ней можно получить, в определённой степени, представление о том, как выглядели раньше нижние этажи этих зданий с расположенными в них магазинами, ресторанами, закусочными.

Магазин Маркуса Закса размещался по этому адресу не только до революции, но и после нее, когда Литейный проспект на какое-то время переименовали в проспект Володарского. Владельцем магазина и корсетной мастерской после революции стал младший брат Маркуса – Сима Исаакович (Ицкович) Закс. В адресных книгах его фамилия упоминается в качестве владельца мастерской до 1931 года. Что в дальнейшем произошло с самим Симой Исааковичем, выяснить не удалось, по крайней мере, упоминаний о нем в адресных книгах Ленинграда, начиная с 1932 г., больше нет. Тем не менее, сам факт, что и при советской власти бизнес Заксов еще минимум 14 лет продолжал функционировать, примечателен. Можно предположить, что здесь не обошлось без помощи Самуила Марковича Закса, сына Маркуса. Самуил Закс, будучи женатым на сестре чрезвычайно влиятельного большевика Григория Зиновьева, соратника Ленина и многолетнего председателя Петросовета, а затем Ленсовета (с 1917 г. по 1926 г.), входил в его ближний круг. Да и сам Самуил Маркович имел серьёзные заслуги перед советской властью.

Любопытный факт из жизни богатого фабриканта и купца Маркуса Закса. В 1917 г. в Петрограде он купил для сына Самуила типографию «Труд». Хотя формально сделка была оформлена Маркусом, но фактически совершена самим Самуилом для печати большевистской литературы, а Маркус не препятствовал сыну в деятельности на благо революции. Однако не стоит забывать, что положение евреев в царской России было тяжелым, и поддержка революционеров состоятельными евреями была связана с надеждой изменить существовавшее положение вещей. Кстати, помощь богатого и влиятельного отца потребовалась Самуилу не раз, когда наступала реальная опасность. Так, когда в октябре 1913 г. его арестовали по делу «нелегального страхового центра», отец задействовал все свои связи, чтобы освободить сына из заключения.

Более подробно о жизни и трагической судьбе Самуила Закса и его родственников я расскажу в другом очерке.

«Охота к перемене мест?»

Часть 3

В семье Семена и Паулины Зейберов было четверо детей, о двух из них я коротко упомянул в одном из предыдущих очерков. Их старшая дочь – Рахиль (Рая), родилась ещё в Самаре, где её родители обучались новой профессии. Вторым ребенком в семье был мой отец – Соломон (Моня), появившийся на свет в 1898 г., уже после переезда семьи в Сестрорецк. Его младшая сестра Сусанна (Сузя) родилась в 1900 г., также в Сестрорецке. Четвёртый ребёнок — Исаак (Изя) родился в 1906 г. уже в Петербурге. Родители старались дать своим детям хорошее образование, поэтому и определили их в превосходные учебные заведения.

Девочки учились в частной женской гимназии Д.Т.Прокофьевой, располагавшейся в доме на Гороховой улице, 19, буквально в нескольких шагах от дома, где жила семья на Казанской улице, 24. Трехэтажное строгое здание в классическом стиле, в котором располагалась гимназия, было перестроено уже знакомым нам архитектором А.Пелем. Среди преподавателей этой гимназии были знаменитые в то время педагоги. Любопытная деталь: в этой же гимназии Прокофьевой училась Лариса Рейснер, окончившая ее с золотой медалью в 1912 г. Та самая красавица Рейснер, неистовая революционерка, поэтесса, журналистка, ставшая прообразом Комиссара в пьесе Всеволода Вишневского «Оптимистическая трагедия».

Рахиль (Рая), старшая из сестер Зейбер, поступила в женскую гимназию Д.Т.Прокофьевой в 1910 г., а окончила ее в 1915-м с золотой медалью. Младшая, Сусанна, начала учиться в 1911 г., окончив седьмой класс в 1917-м. После выпуска она вместе с матерью и младшим братом Изей уехали в Крым, где завершила своё среднее образование в гимназии №1 в Симферополе.

Но еще более интересна судьба старшего брата Сусанны, моего отца Соломона Зейбера или просто Мони, как звали его в семье. В 1910 г. он поступил в другое частное учебное заведение – знаменитую еврейскую гимназию, открытую в Петербурге в 1906 г. (впервые вне черты оседлости), сразу в третий класс. Владельцем и директором этой гимназии был кандидат филологии, выпускник Московского университета И.Г.Эйзенбет. Впервые в истории Петербургской еврейской общины дети могли получить в одном учебном заведении как общегимназическое, так и еврейское образование. Наряду с русским языком, гимназисты изучали иврит, немецкий и французский языки, а также латынь. В программу входили все обычные гимназические дисциплины, а также еврейская история, основы иудаизма, рисование, пение. Широко практиковались внеклассные занятия: экскурсии, чтения с «волшебным фонарем». В гимназии были хор, оркестр и даже гимнастический кружок. Плата за обучение колебалась от 100 до 200 руб. в год, что было по тем временам совсем немало. Эта гимназия располагалась по адресу Театральная пл., 18, практически около Мариинского театра, напротив его основного здания. В эту же гимназию поступил и Изя Зейбер. Моня блестяще учился на протяжении всех лет и окончил гимназию в 1916 г. со специальным свидетельством, приравниваемым к получению золотой медали, т.е. дающего право на поступление в университет.

Хотел бы отметить интересный факт. В семье Зейберов уделялось большое внимание глубокому изучению детьми иностранных языков. Кроме уроков в гимназии, родители организовали дополнительнве занятия по французскому и немецкому языкам на дому, для чего приглашали опытных учителей. А во время летних каникул, в период отдыха на даче в Сестрорецке или Гатчине, были организованы занятия с педагогом по английскому языку. Всё это дало поразительный результат, но об этом пойдёт речь в других очерках этого цикла.

Где же жила семья Зейберов в Петербурге в начале ХХ века? Ответ на этот вопрос дают всё те же справочники «Весь Санкт-Петербург», которые уже неоднократно упоминались в предыдущих очерках. При этом можно отметить некоторую «чехарду» адресов проживания, в которой иногда просто трудно разобраться. Однако точно установлено, что первая запись в адресной книге Санкт-Петербурга, в которой упоминается семья Зейберов, была сделана в 1902 году. Паулина Исааковна Зейбер числится в ней владелицей корсетной мастерской по адресу Гороховая ул., дом 13/28. Этот дом располагался практически в самом сердце делового района города, на перекрестке Гороховой и Большой Морской улицы, рядом с отелем «Астория», Мариинским дворцом и Исаакиевским собором. Неизвестно, была ли снята эта квартира самими Зейберами или в этом помог им Маркус Закс, однако корсетная мастерская Паулины Зейбер обозначена именно по этому адресу в 1902-1903 гг. Затем был переезд в другую квартиру, но, учитывая, что в 1906 г. у Паулины и Семена Зейберов родился младший сын Изя, возможно, что их очередной переезд в 1908 г. в квартиру на Казанской улице, дом №24 (дом Черткова) был связан именно с этим обстоятельством: семье нужно было расширение площади, специальная прислуга как за старшими детьми, так и за маленьким, только что родившимся ребенком. Тем не менее, у семьи Заксов-Зейберов по-прежнему магазины на Литейном проспекте и набережной Екатерининского канала, а также корсетная и бандажная фабрика, что, судя по всему, свидетельствует о том, что дела большой семьи шли весьма успешно.

В справочниках «Весь Санкт-Петербург» и «Весь Петроград» указано, что Зейберы проживали в доме №24 по Казанской улице вплоть до 1917 года. Пере Исааковна Зейбер названа в адресных книгах владелицей корсетной мастерской, а Семен Зейбер поначалу был записан владельцем бандажной мастерской, но, начиная с 1914 г., он указан уже как владелец комиссионной конторы. В 1916 г. в книге «Весь Петроград» по адресу Казанская ул., д. 24 указан еще один брат Маркуса Закса – Борух Ицкович, приехавший из Шавли явно с целью расширения дела. Практически вся семья Заксов-Зейберов, т.е. братья и сестры с семьями, в последние два года перед революцией жили в Петрограде.

По случайному совпадению, 1898 год, год рождения Соломона Зейбера, стал важным событием в истории Сестрорецка. Кабинет министров России ассигновал средства для строительства Сестрорецкого Курорта и железной дороги, которая должна была связать Санкт-Петербург со строящейся здравницей. Именно это обстоятельство определило судьбу Сестрорецка, превратив его из неприметного пригорода столицы в эдакий российский Баден-Баден, куда, начиная с 1900 г., устремились петербуржцы, чтобы отдохнуть и поправить свое здоровье с помощью минеральных вод и лечебных грязей. Состоятельные петербуржцы стали активно возводить там свои загородные дома и дачи, ведь со строительством железной дороги стало возможным добраться из Петербурга до Курорта всего за час с небольшим. В семейном архиве сохранилась фотография 1915 г., на которой гимназист 7-го класса Моня Зейбер сфотографирован с товарищами в крокетном клубе в Сестрорецке. В воспоминаниях членов семьи указывается, что у Зейберов в Сестрорецке была дача. Что ж, получается весьма примечательная история о том, как поначалу небогатая еврейская семья из Шавли (Шяуляя) своим умом, предприимчивостью, трудолюбием сумела достичь весьма заметного успеха в Петербурге.

Завершая этот очерк о петербургском периоде жизни семьи Заксов-Зейберов, хотел бы остановиться на таком эпизоде. Жена Маркуса Закса Рахиль умерла еще совсем молодой, вскоре после рождения дочери Ципоры, в самом конце XIX в. (точная дата не известна). В своей автобиографии сын Маркуса Самуил (Муля) отмечает, что он и его сестра Ципора рано остались без матери. Для Маркуса смерть жены была страшным ударом, он очень тосковал по Рахили, больше не женился, и у него пропало желание развивать своё дело. Теперь все свои средства он «вкладывал» в детей и религию. Немало денег он жертвовал сионистским организациям, и был по этой причине под негласным надзором полиции. А, вот, что пишет приезжавший из Южной Африки Касриель Зейбер, родной брат Семена, в своем дневнике: «Его (Семёна) шурин (т.е. Маркус Закс — Я.З.) сумел открыть пару магазинов, тем самым увеличив доход от бизнеса, а значит, и прибыль Семена. Но, к сожалению, недавно у него умерла жена, и он отказался от идеи расширять свой бизнес. Он сказал: «У меня достаточно средств для себя и достаточно сбережений, чтобы защитить моих двоих детей, больше мне ничего не нужно»«. Казалось бы, всё ясно: купец и фабрикант Маркус Закс «завязал» со своим делом и занялся благотворительностью и воспитанием детей. Для практического руководства фирмой он нанял управляющего, а юридическим консультантом у него работал Семён Зейбер. Тем не менее, за последующие почти два десятилетия до октябрьского переворота Маркус Закс значительно расширил ассортимент продукции своей фабрики, как за счет выпуска предметов женской гигиены и дамского белья, так и за счет изготовления специальных протезов и других изделий для раненых солдат во время Первой мировой войны. В этот же период он не только открыл шикарный фирменный магазин в центре Петербурга, но и развернул активную рекламную кампанию своей продукции.

С Монтессори по жизни

Часть 4

При поиске документальных свидетельств о семье Зейберов в Петербургском архиве было обнаружено свидетельство самарского раввина М.Блюмберга от 25.10.1915 г. о том, что «в метрической книге о родившихся евреях в г. Самаре и его районе, в женской графе за №30 от 6 декабря 1896 г. значится следующая запись: «Тысяча восемьсот девяносто шестого года декабря шестого дня у Поставского мещанина Дисненского уезда Виленской губернии Семена Сендерова Зейбера и законной жены его Пере Исааковны в городе Самаре родилась дочь, которой дано имя Рахиль»«.

В Самаре Пере (Паулина) и Семен Зейберы обучались новой профессии — изготовлению протезов, медицинских устройств и корсетов. В 1897 г. семья по приглашению Маркуса Закса переехала в Сестрорецк, а позже — в Петербург. В 1910 г. Рая поступила в частную женскую гимназии Д.Т.Прокофьевой, а в 1915 г. окончила ее с золотой медалью. Любопытно, что ещё до учёбы в гимназии, в возрасте двенадцати лет, она познакомилась с Яковом Гординым, впоследствии ставшим её мужем. После окончания гимназии, в том же 1915 году, Рая поступила в Петроградский Психоневрологический институт «действительной слушательницей», но, видимо, разочаровавшись в избранной профессии, уже на следующий год перешла на историко-филологический факультет Высших женских (Бестужевских) курсов.

Обстоятельствами, изменившими размеренный образ жизни не только самой Рахили, но и всей семьи Зейберов, стали бурные события 1917 года. Февральская революция, волнения в Петрограде, переросшие в хаос и насилие, вынудили семью практически бежать из Петрограда. Вначале Паулина вместе с дочерью Сусанной и младшим сыном Изей, больным к тому времени туберкулезом, уехали в Крым, потом из Петрограда внезапно исчез старший сын Моня, студент университета, а затем в Крым уезжает Рахиль с отцом Семеном Зейбером. Находясь в Крыму, Рахиль продолжила свою учёбу, поступив в Таврический университет в Симферополе, а лето проводила в Евпатории, где жила семья.

Как известно, в период Гражданской войны на территории Крыма несколько раз сменяли друг друга «белые» и «красные» правительства. Особо тяжелая ситуация сложилась на полуострове во время так называемого «красного террора» в 1920—1921 гг. после установления в Крыму советской власти, когда большевики физически уничтожали всех «классовых врагов», оставшихся на полуострове после эвакуации армии Врангеля. В этой обстановке семья в 1921 г. решила вернуться в Петроград, откуда на следующий год перебралась в Шавли (Шяуляй) в Литве. К этому времени Литва уже была независимым государством, признанным советской Россией согласно советско-литовскому договору 1920 г.

В 1922 г. (по другим данным, в 1923 г.) Рахиль уезжает из Шяуляя в Берлин, где продолжила учебу в университете. Немного позже, в 1923 г., в Берлин приехал старый друг Раи, известный еще по Петербургу, ее ровесник Яков Исаакович Гордин. Вскоре молодые люди поженились. Забегая немного вперёд, отмечу, что Я.И.Гордин позже стал известен, как один из основоположников современной еврейской философии, мировоззрение которого формировалось под значительным влиянием еврейской и русской религиозно-философских традиций, каббалы и западноевропейской мистики. Яков и Рая продолжили обучение в берлинском университете: Яков изучал философию, а Рахиль – историю и психологию. В 1927 г. у супругов Гордин родилась дочь, которую назвали Ноэми.

В 1930 г. Рахиль Гордин была участницей 16-го международного учебного курса, организованного в Риме Марией Монтессори, итальянским врачом и педагогом, известной уникальной педагогической системой, которая носит её имя. Основополагающий принцип системы Монтессори: «Помоги мне сделать это самому», где взрослый выступает не в роли наставника, а в роли помощника. Получив сертификат монтессори-педагога, Рахиль открыла в Берлине свой детский сад, работающий по этой системе.

В 1933 г., после прихода нацистов к власти в Германии, семья Гординых в спешке уезжает из Берлина в Париж. Им пришлось бросить не только квартиру и домашние вещи, но и ценную научную библиотеку, собранную Яковом за годы эмиграции, забрав с собой во Францию лишь малую ее часть. В Париже Рахиль организовала три детских садика, работающих по системе Монтессори, один из них – для еврейских детей. А Яков с 1934 г. начал читать лекции по средневековой еврейской философии в Раввинской школе Франции. Чтобы содержать семью, он в 1936 г. занял место директора библиотеки Всемирного еврейского союза (Альянса).

Когда в 1939 г. началась Вторая мировая война, Рахиль с дочерью Ноэми уехали в Болье-сюр-Дордонь, живописный городок на юго-западе Франции, в департаменте Коррез. Там с начала 1940 г. Рахиль руководила детским интернатом организации «Еврейские скауты Франции». Удивительно, что и в оккупированной нацистами Франции Рахиль Гордин находила в себе силы продолжать воспитывать детей в духе еврейских ценностей и в соответствии с принципами Монтессори: любознательность, свобода, самостоятельность. Каждый раз, когда Рахили надо было переезжать, убегая от преследования и смертельной опасности, она брала с собой, вместе с самым необходимым, монтессори-материалы. Как надежду, которая все побеждает... А Яков покинул Париж только 17 июня 1940 г., всего за 5 дней до оккупации его вермахтом, успев организовать эвакуацию самых ценных книг из библиотеки Альянса. А потом почти две недели он добирался пешком на юг Франции в Болье-сюр-Дордонь, где уже находились его жена Рахиль и дочь Ноэми. Там Яков начал читать курсы еврейской философии и религии. В начале 1944 г. Гордины присоединились к небольшой группе руководителей еврейских скаутов в местечке Шомарже в департаменте Верхняя Луара, которые организовали центр высшего еврейского образования под названием «Школа пророков». Этой школе будет суждено сыграть ключевую роль в возрождении еврейской мысли и еврейского образования во Франции после Второй мировой войны. Вскоре после освобождения Парижа Гордины возвратились в столицу, и Яков вернулся к обязанностям директора библиотеки Альянса, участвовал в работе Центра современной еврейской документации, много преподавал, в том числе в школе Орсе, где у него появилось много последователей. В это время Яков был уже тяжело болен, и Рахиль посвящает все свое время уходу за мужем.

В августе 1947 г. состояние здоровья Якова резко ухудшилось, и он был доставлен на частном самолете в Лиссабон для срочной операции у известного португальского хирурга. Средства на перелёт и операцию были собраны коллегами и учениками Якова. На следующий день после операции, 23 августа 1947 г., Яков Исаакович скончался на 51-м году жизни. Несмотря на то что, как было сообщено близким, «операция прошла успешно», она не устранила подлинной причины заболевания — аневризмы брюшной аорты. Этот диагноз стал известен лишь в результате вскрытия.

Его вдовой Рахилью, коллегами, друзьями и учениками была учреждена Ассоциация друзей Гордина, которая ставила целью собрать воспоминания людей, знавших Якова, и опубликовать их вместе с его сочинениями: статьями, курсами лекций, незавершённой книгой о Маймониде и др. материалами.

В 1948 г. Рахиль Гордин открыла в Париже для еврейских детей монтессори-сад «Zikhron Yaacov» («Памяти Яакова») и руководила им до самой своей смерти. Этот детский сад существует в Париже и сегодня. Более 70 лет он соединяет традиции еврейского воспитания и принципы монтессори-педагогики. Из стен этого детского сада вышли поколения благородных людей, среди которых прекрасные музыканты, актеры, писатели, инженеры и даже министры – список знаменитых выпускников сада огромен.

Рахиль Зейбер-Гордин скончалась в кругу семьи вечером 29 ноября 1991 г. (23 кислева 5752 г. по иудейскому календарю) в своей парижской квартире на авеню генерала Клавери, не дожив нескольких дней до своего 95-летия.

Заканчивая этот очерк, хочу рассказать о моей единственной встрече с тетей Раей. Вернее, даже не встречей, а телефонном разговоре с ней. Было это в конце 1989 г., в СССР шла «перестройка», времена были достаточно «вегетарианскими», и уже не грозили репрессии за связь с родственниками за границей. Я знал, что тётя уже тяжело больна, и мне очень захотелось хотя бы услышать ее голос. Я заказал 10-минутный телефонный разговор с Парижем. На том конце провода ответила помощница или сиделка Раи, и я попросил передать трубку «мадам Горди'н». «Алло-о! Рашель Горди'н!» — услышал я немолодой голос. Я представился, и она сразу поняла, кто это. В голосе тёти Раи я услышал знакомые интонации и тембр как моего отца, так и тёти Сусанны. У Раи была абсолютно светлая голова и отменная память. Она говорила по-русски, лишь изредка вставляя французские слова. По ее тону было ясно, что и она очень рада общению с племянником. Она пригласила меня погостить у нее в Париже, ей хотелось повидаться, а я ответил: «Может быть!» Не довелось: через два года её не стало...

Таинственная метаморфоза

Часть 5

Согласно обнаруженной в архиве записи в метрической книге Большой хоральной синагоги Санкт-Петербурга, Соломон Зейбер родился в Сестрорецке 17(29) июля 1898 г. (10 ава 5658 г. по иудейскому календарю). В соответствии с еврейской традицией, на восьмой день, т.е. 24 июля, моэль провёл обряд брит-милы (обрезания).

Моня был очень смышленым мальчиком, рано научился читать, после чего буквально «глотал» книги из прекрасной домашней библиотеки Зейберов. У него была отличная память, прилежание и усидчивость. Позанимавшись с учителями, которых приглашали родители, он успешно сдал экзамен и в 1910 г. поступил сразу в третий класс «частной мужской гимназии И.Г.Эйзенбета для лиц иудейского вероисповедания», как официально называлось это учебное заведение. В гимназии И.Г.Эйзенбета еврейские дети, в дополнение к общему, получали также и еврейское образование: они изучали иврит, еврейскую историю и основы иудаизма. Моня блестяще учился на протяжении всех шести лет. Любопытный факт: в этой гимназии так учили иностранным языкам и другим дисциплинам и так тренировали память гимназистов, что даже по прошествии более 30 лет, никогда не использовав эти знания, отец мог воспроизвести по памяти математические формулы и даже консультировать студентов университета по латинской грамматике. Он знал наизусть, например, все речи Цицерона против Катилины в подлиннике, читал книги на французском и немецком языках.

Ещё будучи гимназистом, Моня увлекся театром, даже учился на актерском отделении в вечерних классах театральной школы, а затем играл небольшие роли в антрепризе драматурга И.К.Лисенко-Коныча на станции Сиверская, недалеко от Гатчины под Петербургом.

Соломон Зейбер окончил гимназию в 1916 г., получив по всем дисциплинам оценки «отлично», и был удостоен специального свидетельства, приравниваемго к получению золотой медали, т.е. дающего право на поступление в университет «на одинаковых условиях с учениками, прошедшими полный курс правительственных мужских гимназий». Хотя Моня мечтал уже только о театре, родители настояли на том, чтобы он продолжил своё образование, получив диплом врача. В результате в том же 1916 г. он поступил на медицинское отделение физико-математического факультета Петроградского университета. Время было неспокойное, непредсказуемое: продолжалась война с Германией, назревали тревожные события. В феврале 1917 г. царь отрёкся от престола, произошла революция, Петроград и вся страна погружались в хаос. На этом фоне, проучившись всего один семестр, Моня неожиданно для всех в мае 1917 г. подал в канцелярию университета прошение об отчислении и сдал свой входной (студенческий) билет. Можно предположить, что учеба на медицинском отделение университета была Моне не по душе и он разочаровался в избранном пути. Так это было или иначе, но факт остается фактом: он бросает учёбу в университете и по непонятной до конца причине просит передать его документы в канцелярию Военно-Медицинской академии, а вскоре, но ещё до октябрьского переворота, вообще исчезает из Петрограда, не поставив в известность никого из близких. Это событие повергло в шок всю семью, но поиски «по горячим следам» ничего не дали. По семейной легенде, Моня сбежал из Петрограда с семьей богатого русского офицера, в которой он был репетитором их детей. Но эта версия не нашла документального подтверждения.

Тётя Сусанна мне рассказывала, что вся семья не могла тогда понять, почему Моня так решительно не принял Февральскую революцию. Ведь он, как они полагали, был аполитичен и никогда до этого политикой не интересовался. И все были просто поражены, почему Моня уехал из Питера в неизвестность с совершенно чужой семьёй.

В отличие от предыдущего повествования, основанного в основном на документах, моё дальнейшее описание событий примерно с конца 1917 г. по осень 1923 г., будет изобиловать неточностями, «белыми пятнами», догадками. Несмотря на то, что имеется подробная автобиография Мони, написанная им собственноручно в 1940 г., есть сомнения в ее достоверности из-за большого количества «нестыковок», противоречий и разночтений. Причина этого станет ясной из дальнейшего изложения.

Итак, с осени 1917 г. следы Соломона Зейбера теряются. К сожалению, не удалось полностью проследить и документально подтвердить, как складывалась жизнь Мони в последующие годы. Но определённо установлено, что в период Гражданской войны в России он сменил свое имя, отчество, фамилию, национальность, вероисповедание и даже дату рождения. Однако ни время, ни место, ни обстоятельства этой метаморфозы точно установить не удалось. Исчез еврей Соломон Зейбер, а появился мусульманин Сулейман Алибекович Зеирбек.

Поиски в архивах и в интернете дали не так уж много, кроме того, что в период Гражданской войны Соломон, возможно, через Крым, попал на Кавказ, где и произошло с ним превращение в Сулеймана. По-видимому, он принял там ислам и изменил имя и фамилию в соответствии с этой религией. Позже он был мобилизован в армию Азербайджана, служил в 6-м пехотном Геогчайском полку полковым адъютантом, имел чин ротмистра, затем штабс-ротмистра. Его служба в армии Азербайджана подтверждается и найденным в архиве «Донесением дипломатического представителя Азербайджана в Горской Республике А.Ахвердова министру иностранных дел М.Ю.Джафарову» от 28.03.1919, на котором стоит подпись: «Секретарь ротмистр Заирбек». Более того, обнаружен приказ по военному ведомству Азербайджанской Республики № 105 от 17.02.1920 о том, что штабс-ротмистр 6-го пехотного Геогчайского полка Зеирбек увольняется со службы и исключается из списков войск Азербайджанской Республики, без права поступления на азербайджанскую государственную службу. На интернет-сайте «Участники Белого движения в России» указывается, что «Зеирбек Сулейман Алибекович, р. в Санкт-Петербурге, штабс-ротмистр, в азербайджанской армии, взят в плен». Известно, что Красная армия вошла в Баку 28 апреля 1920 г., отсюда можно сделать вывод, что Соломон Зейбер, а теперь уже Сулейман Зеирбек, был взят в плен Красной армией весной 1920 г. Все дальнейшие запросы в Государственный архив Азербайджана остались, к сожалению, без ответа. Люди, знакомые с состоянием дел в современных азербайджанских учреждениях, утверждают, что там сейчас практически уже не осталось сотрудников, владеющих русским языком. Дальнейшую судьбу Соломона-Сулеймана в период Гражданской войны полностью документально подтвердить не удалось, а сведения, приведенные в его автобиографии, составленной, скорее всего, для того, чтобы ввести в заблуждение кадровиков и начальство, полны противоречий, странностей и откровенной фантазии, поэтому в полной мере доверять им нельзя.

Но Моня Зейбер все же «нашелся» в начале 1920-х гг. в... Нижнем Новгороде. Это событие известно по воспоминаниям родственников и уже успело обрасти легендами. Все годы после исчезновения Мони его мать, Паулина Зейбер, очень тяжело переживала разлуку с сыном, что привело её к психическому заболеванию. И тем не менее, она настойчиво искала возможность разыскать его или хотя бы что-то узнать о его судьбе. К этому поиску она подключила своего племянника Самуила (Мулю) Закса, сына её брата Маркуса Закса. По семейной легенде, Муля – очень влиятельный большевик, который дружил с Максимом Горьким и имел связи в ОГПУ. Кое-что в этой легенде — правда, а что-то — «с точностью до наоборот». Например, с Горьким Самуил Закс не просто не дружил, но, напротив, серьезно с ним конфликтовал. Однако фактом является то, что Самуил, действительно, имел заслуги перед советской властью и занимал в то время важный пост ответственного редактора газеты «Петроградская правда». ОГПУ по его просьбе сумело разыскать Моню и сообщило об этом семье. Паулина с дочерью Сусанной срочно выехали для встречи с сыном и братом. Оказалось, что Моня, уже под именем Сулейман Алибекович Заирбек, живёт в Нижнем, женился там на русской девушке, и у них — двое детей-близнецов. Он работает в местном театре режиссером.

Фрагмент этой встречи был реконструирован драматургами С.Заир-Беком и О.Варшавер, в основанной на документальном материале пьесе «Плюс-минус сто лет», рассказывающей, в частности, и об этой странице жизни Соломона Зейбера. Конечно, пьеса — это не материал из исторического архива, а художественное произведение, но, тем не менее, представляющее возможную версию событий. В одной из ключевых сцен пьесы, в которой Моня по задумке авторов встречается только с Сусанной, между сестрой и братом происходит такой диалог. «Сусанна: Послушай, Моня... Помни, что мы у тебя есть. Навсегда. Вот я тебе сейчас адрес напишу и телефон. Папа с мамой молятся за тебя каждый день. Моня: Спасибо им... И тебе спасибо, Сузя, но... прошу, не надо больше сюда приезжать. Город небольшой, все моментально узнают, пойдут разговоры. И не пишите мне сюда. Не надо. Я сам приеду, когда будет возможность. Но не надо меня специально ждать. Пойми, это очень непросто. Сусанна: Вот теперь я тебя узнаю, Моня. Поменять имя можно, но разве сам ты поменялся? Моня: Да, Сузя, я другой человек. И, знаешь... Я не приеду. Скажи им, что Моня умер. Так будет лучше для всех».

Эта очень достоверно описанная и эмоциональная сцена, дающая, по-моему, ответ на вопрос о том, почему Моня не возвратился в семью, никогда больше не виделся с родителями, а вся его последующая жизнь, наполненная постоянным страхом разоблачения и наказания, стала непрекращающимся бегством — от чекистов, от обстоятельств, от самого себя... Моня, вероятно, полагал, что радикально изменив имя, фамилию, национальность, он надёжно спрятался. Но ОГПУ его нашло, и Моня испугался: он ведь служил в белой армии. Сейчас он хотел бы заниматься любимым делом, но под угрозой стоит уже не только его театральная карьера, но и сама жизнь...

Семейная сага и исторический детектив «Плюс-минус сто лет», о котором я упомянул, был написан в рамках драматургической мастерской «Евреи в СССР: семья в большой истории», проводившейся в благотворительном фонде «Дом еврейской книги» в 2018 г. Премьера спектакля по этой пьесе в формате читки, но с прекрасным музыкальным оформлением и показом документальных слайдов, состоялась 1 декабря 2018 г. в Москве, в Музее истории ГУЛАГа. Роли исполнили профессиональные актеры московских театров, а также авторы пьесы С.Заир-Бек и О.Варшавер, которые помогли актерам «оживить» на сцене своих героев. Премьера прошла с большим успехом и была тепло встречена зрителями.

«Гарун бежал быстрее лани...»

Часть 6

Итак, в середине 1921 г. (или несколько позже) Соломон Зейбер, уже под именем Сулейман Алибекович Заирбек оказывается в Нижнем Новгороде, работает заведующим художественной частью клуба Губмилиции. Там он знакомится и вскоре женится на простой русской девушке Феоктисте (Фете) Александровой (1901-1962), работавшей паспортисткой в милиции. Молодая семья жила в небольшом деревянном доме по ул. Тихоновской, д. 49 (сейчас — это ул. Ульянова), этот дом до настоящего времени не сохранился. 22 марта 1923 г. у супругов Заирбек рождаются близнецы, которых назвали тюркскими именами, — Азат и Измаил.

Примерно в этот же период, когда Моня уже работал режиссером в нижегородском Рабочем театре, «органы» его находят, а Паулина и Сусанна встречаются с ним в Нижнем Новгороде. Подробно об этой встрече и её последствиях я рассказал в предыдущем эссе. В ноябре 1924 г. в семье рождается третий ребёнок — младший сын Али. Но ещё раньше, ранней осенью 1924 г., Моня-Сулейман уходит из семьи и уезжает из Нижнего Новгорода. По воспоминаниям родственников, есть три версии этого разрыва. По первой из них, когда Фета узнала, что её муж – еврей (видимо, после приезда матери и сестры), то бросила его. По второй версии, супруги разошлись, потому что у Феты был роман с актером местного театра Николаем Я. По третьей версии, Али-бек (буду дальше называть так, как звали его в то время и до конца жизни, как в быту, так и официально) поставил жену перед фактом, что он должен уехать из Нижнего, т.к. опасается репрессий со стороны «органов».

Что было на самом деле, вряд ли когда-либо удастся узнать точно, но факт остается фактом: с этого момента начинается многолетний «марафон» Али-бека по городам России, его бегство от НКВД, в надежде спастись от возможных преследований. За короткий период, с октября 1924 г. по апрель 1932 г., его «маршрут» пролегал через 13 (!!!) городов: Тюмень — Троицк — Вологда — Брянск — Ленинград — Армавир — Майкоп — Уральск — Вольск — Тамбов — Пенза — Сызрань – Оренбург. Во всех этих городах он работал в местных драматических театрах актером, режиссером, главным администратором и даже директором, но каждый раз очень короткое время, после чего срывался с места и «мчался» в неизвестность.

По уже не раз упомянутой «Автобиографии» Али-бека, незадолго до рождения своего младшего сына Али, осенью 1924 г. он якобы уходит из семьи, «исчезает» из Нижнего, как когда-то исчез из Петрограда, и через несколько месяцев появляется в Тюмени, почти за две тысячи километров от Нижнего. Вместе с тем, я слышал много рассказов от моей мамы и от сводных братьев о том, как Али-бек и его жена Фета в строгости воспитывали своих детей, какое внимание уделял отец своим трём сыновьям, как материально поддерживал их, посылая денежные переводы, отправляя посылки с одеждой, обувью, продуктами, заботился об их летнем отдыхе. И здесь в очередной раз разночтения и несоответствия.

И ещё один интересный эпизод из его жизни. Тётя Сусанна рассказывала мне, что в 1926-27 гг. отец короткое время работал в Ленинграде и жил у нее и её мужа Иосифа Казакевича в квартире в Упраздненном переулке, дом 17. Как-то однажды отец встретил на улице своего старого знакомого, который очень громко стал говорить: «Эй, Моня, где это ты пропадал, почему тебя так давно не было видно?» И Моня решил срочно и глубоко «уходить в подполье». После этого он до войны никогда больше не появлялся в Ленинграде.

Вскоре произошла новая метаморфоза с его именем-отчеством и их написанием. Когда в стране в 1932 г. была введена паспортная система, то в его паспорте нового образца полное имя, отчество и фамилия звучали теперь так: «Сулейман-Али-бек Саид-бек-оглу Заир-Бек». Однако, как я уже упомянул, все его называли коротко: Али-бек и без отчества. Он сам объяснял это так: назвать «беком» — это уже высказать уважение, подчеркнуть «бекское», т.е. княжеское, происхождение.

Как известно, в начале 30-х гг. страна была, в основном, ещё крестьянская, малограмотная, малокультурная... В пяти шагах от крупных городов была уже «глубокая» деревня, часто не только без радио, но и без электричества. Надо было поднимать культурный уровень народа. Как-то, переезжая на поезде к очередному месту работы, Али-бека осенила интересная идея: создать «театр на колёсах», который будет мобильным, сможет быстро переезжать с места на место, выступать в сельских клубах, домах культуры, в паровозных депо и т.д. В начале 1931 г. идея была принята начальством. По эскизам Али-бека был спроектирован и изготовлен железнодорожный состав с модернизированными купейными вагонами, в которых купе были расширены, как в длину за счёт снижения количества купе в вагоне, так и в ширину путём заужения прохода вдоль вагона. Такие вагоны стали жильём для актёров и персонала театра, которые в них жили, как в гостинице. Были ещё в поезде вагон-гримёрка, вагон для костюмов, несколько вагонов для декораций. С 1932 г. театр начал свою деятельность, получив название «Театр ДК Ю-ВЖД», т.е. «Театр Дворца культуры Юго-Восточной железной дороги» или просто «дорожный театр», а Управление Ю-ВЖД было расположено в Воронеже. Али-бек Заир-Бек был назначен начальником театра и его художественным руководителем, даже получил какой-то железнодорожный чин и должен был являться «на ковер» к начальству только в форме с «молоточками» на петлицах кителя. Впрочем, я предполагаю, что, судя по сохранившимся фотографиям отца в железнодорожной форме, в сапогах и галифе, ему это нравилось, напоминая его армейскую молодость, когда он служил в кавалерийском полку.

Дорожный театр исколесил весь регион Центрального Черноземья и части Поволжья, сыграв полторы сотни спектаклей самого различного репертуара. Тогда, в середине 30-х гг., когда ещё не существовало телевидения, а в богом забытых маленьких городках и на небольших железндорожных станциях даже кино было редкостью, приезд туда профессионального театра и показ его спектаклей в местных клубах или даже в зданиях паровозных депо, было большим праздником и являлось важным вкладом в подъём уровня культуры.

Чудом сохранилась фотография некоторых афиш этого театра, на которых видны названия спектаклей — «Платон Кречет» А.Корнейчука, «Коварство и любовь» Ф.Шиллера, «Мадемуазель Нитуш» по мотивам оперетты Ф.Эрве, «Счастливая женщина» М.Тригера и др. Как видно хотя бы по этому фото, репертуар дорожного театра был самым разнообразным — от водевилей до классики и пьес советского репертуара. Что касается бытовых условий актеров, режиссеров, костюмеров, гримеров, рабочих сцены и производственных цехов дорожного театра, то он были, мягко говоря, спартанскими. А с учетом массового голода, охватившего в 1932-1933 гг. регионы Центрального Черноземья и Поволжья, условия жизни работников театра иногда были просто невыносимыми. И тем не менее, трудности преодолевались, а в 1935 г. было торжественно отмечено трёхлетие театра. К юбилею были выпущены серебряные нагрудные знаки, дизайн которых был разработан по эскизу Али-бека. Этими знаками награждались, как орденами, все актёры и ведущие сотрудники театра. Все знаки были номерными с гравировкой фамилии на их обратной стороне. Но в 1937-м театр прекратил своё существование: кого-то посадили, кого-то из высокого железнодорожного начальства расстреляли, выстраданное «детище» Али-бека рубили под корень. Слава богу, он сам чудом уцелел в этой мясорубке.

После расформирования дорожного театра в начале 1937 г. Али-бек Заир-Бек устроился на работу актёром и режиссёром в драмтеатр г. Камышина Волгоградской, а тогда — Сталинградской обл. Над этим театром вскоре взял шефство московский Камерный театр под руководством знаменитого режиссера Александра Таирова. После этого Камышинский театр стал называться «Камышинский колхозно-совхозный филиал Камерного театра им. А.Я.Таирова». Там Али-бек и его давняя знакомая, актриса этого театра Татьяна (Тина) Любина-Либакова (1906-1988), моя будущая мама, решили жить вместе, однако они не регистрировались в ЗАГСе: это был гражданский брак.

В июле 1938 г. у них родился сын (как шутили актёры, «Тина родила за кулисами», т.к. мама почти не прерывала работу из-за рождения ребенка). Театр был вполне успешным, актёры ездили на пароходе «Чайковский» по Волге на театральный фестиваль в Сталинград, а потом и в Москву для показа спектаклей. В это время над Таировым начали сгущаться тучи, постановки его спектаклей в Камерном театре были оценены властями и коллегами, как «In July 1938, their son was born (as the actors joked, 'Tina gave birth backstage', because my mother barely interrupted her work on account of the birth). The theatre was quite successful; the actors travelled down the Volga on the steamship Tchaikovsky to a theatre festival in Stalingrad, and later to Moscow to present their plays. At this time, the clouds were gathering over Tairov: the productions of his plays at the Chamber Theatre were deemed 'ideologically uneducated' by the authorities and his colleagues. And, as so often happened in the USSR, 'when the forest is felled, the chips fly' – the Kamyshin branch of the Chamber Theatre also fell into disfavour». Как это часто бывало в СССР, «лес рубят — щепки летят», так и камышинский филиал Камерного театра тоже попал в опалу.

И снова липкий страх погнал Али-бека «в бега». В августе 1939 г. он вместе с женой Татьяной и маленьким сыном, а мне тогда был всего год, переезжают из Камышина в Пензу. Как раз в 1939 г. была образована Пензенская область, и отец получил приглашение в Областной драмтеатр им. А.В.Луначарского на должность режиссера, а его жена, Татьяна Любина, в качестве актрисы. В репертуар театра в те годы активно входили пьесы советских драматургов — Константина Тренёва, Николая Погодина, Виктора Гусева и др., которые позволяли творчески развивать новые направления сценического искусства. Но... и работа в пензенском театре продолжалась недолго. Уже через год, в августе 1940 г., семья срывается с места и из центра европейской части России уезжает на восток, в город Орск Чкаловской обл. (ныне Оренбургской), расположенный в устье Орь-реки, при впадении её в Урал. Отец работал там основным режиссером, а мать — актрисой открытого в 1937 г. драматического театра им. Октябрьской революции. Там, в Орске, и застало нашу семью начало Великой отечественной войны.

«Этот день мы приближали, как могли...»

Часть 7

Когда началась Отечественная война, многие мужчины, актеры и сотрудники театра, были призваны в Красную армию, и театр практически прекратил своё существование. Али-бек Заир-Бек не был призван в армию по возрасту и состоянию здоровья: ему было уже 43 года и у него был целый «букет» болезней, «заработанных» еще в Гражданскую войну. Вскоре на Урал стали прибывать эшелоны с эвакуированными промышленными предприятиями и учреждениями, с оборудованием и персоналом. Оказавшись в Орске без работы, мои родители решили переехать в другой город Чкаловской (ныне — Оренбургской) области, в Бузулук, крупный железнодорожный узел, где шло формирование воинских частей, спешно строились заводы, размещались госпитали для раненых. В годы войны в Бузулуке выпускали продукцию для фронта пять промышленных предприятий, эвакуированных из западных районов страны, были сформированы три дивизии Красной армии, Первый Чехословацкий отдельный пехотный батальон под командованием генерала Людвика Свободы, Польская армия генерала Владислава Андерса и др. Любопытно, что отец был лично знаком с генералом Свободой.

Свободного жилья в городе практически не было, а население быстро росло за счёт эвакуированных. Людям пришлось в тяжелейших условиях заново налаживать быт. В Бузулуке спешно стали возводить постройки «облегчённого типа» — землянки, бараки и саманные дома. Али-бек Заир-Бек, как театральный режиссер, был прикомандирован к политотделу военной комендатуры, ему было поручено заниматься формированием бригад артистов и организацией их выступлений. Эти концертные бригады только за два первых года войны дали в воинских частях, на аэродромах, в госпиталях, в рабочих и сельских клубах, паровозных депо сотни концертов для раненых бойцов и командиров Красной армии, солдат, отправляющихся на фронт, для тружеников тыла. Если вспомнить, что в те годы телевидения еще не было, то станет ясным, что встречи с «живыми» артистами были чрезвычайно важны для поднятия боевого духа у бойцов, тружеников заводов, фабрик, сёл. За эту героическую шефскую работу по помощи Красной армии Али-бек Заир-Бек был награждён медалями.

Сказать, что с продуктами питания было сложно, это ничего не сказать. Жили впроголодь, и тогда на семейном совете было принято решение, что отец останется в Бузулуке, а моя мама, на руках которой были ее престарелые родители и трехлетний сын, то есть я, переедут в расположенное в 160 км от Бузулука большое село Илек, на одноименной реке, при ее впадении в Урал. Была надежда, что «поближе к земле» удастся как-то прокормить семью из четырех человек.

Мама стала работать в местном колхозе, получала что-то на трудодни, бабушка шила из своих старых платьев детские чепчики, шапочки и распашонки, которые мама обменивала у крестьян на продукты, какие-то деньги присылал отец из Бузулука. Как-то сводили концы с концами... Особенно трудно было зимой. Климат в тех краях доволно суровый: летом очень жарко, а зимы — снежные, морозные. Надо было топить русскую печь, заготавливать дрова на зиму, уголь достать было почти невозможно. А ещё топили печь кизяком, т.е. высушенным и смешанным с соломой навозом, который, сгорая, давал особый запах, я помню его до сих пор. Когда из Бузулука ненадолго приезжал папа, они с мамой целыми днями двуручной пилой на специальных козлах пилили большие брёвна, а я им «помогал». Затем отец топором рубил отпиленные поленья на дрова для печи. Оба они, городские жители, не были привычны к такой работе, но нужда заставила, и получалось, видимо, неплохо.

Смутно помню страшное наводнение на реке Урал весной 1942 года. О его масштабах говорит и сохранившаяся фотография. Отец привёз меня на лодке, поставил на крышу затопленного сарая и сделал своим фотоаппаратом очень удачный снимок...

В начале войны в Бузулук был эвакуирован харьковский музыкально-драматический театр им. Кропивницкого. Артисты этого театра участвовали в работе концертных бригад, выступавших перед бойцами Красной армии в Бузулуке. Они пели задушевные украинские песни, танцевали, читали стихи Шевченко и советских поэтов. А вскоре после того, как Харьков в августе 1943 г. был освобожден от немецкой оккупации, театр был назначен к реэвакуации и начал собираться в дальнюю дорогу. Отец решил с этим театром ехать в Украину. Может быть, снова задумал очередное «бегство». Поздней осенью 1943 г. мы долго, несколько недель, ехали эшелоном с Урала в Харьков. Больше стояли, чем ехали, пропуская воинские эшелоны на фронт. Хорошо помню нашу теплушку с железной печкой посередине, с раскалённой докрасна железной трубой. Помню виды из маленького окошка, разрушенные войной деревни и голые трубы посреди полей. Но прибыли мы не в Харьков, а в райцентр Волчанск Харьковской области, потому что в Харькове не осталось ни одного уцелевшего театрального здания, где можно было бы играть спектакли, а в Волчанске полусохранивше-еся здание клуба нашлось... Помню холодную зиму 43/44 гг. в Волчанске в плохо отапливаемой и сырой хате, где в углу росли грибы-поганки на тонких белых ножках...

Всё же весной 1944 г. мы переехали в Харьков и поселились в коммунальной квартире в большом доме на улице Красных писателей, которые харьковчане называли Дом Слова, потому что еще до войны в нем жили украинские писатели и поэты, многие из которых были репрессированы в годы сталинского террора за «украинский буржуазный национализм». С этим домом связано у меня очень яркое детское воспоминание. Вечером 8 мая 1945 г. по радио несколько раз объявляли, что вскоре будет важное правительственное сообщение. Было уже поздно, и родители отправили меня спать. Я заснул, но после полуночи проснулся от страшного шума и криков. Оказывается, только что по радио Юрий Левитан своим необыкновенным голосом объявил о Победе, а офицеры, проживавшие с семьями в доме через дорогу, устроили импровизированный салют, стреляя в воздух из личного оружия прямо из открытых окон. Было всеобщее ликование, жители нашего и соседних домов выбежали на улицу, все обнимались, целовались, плакали, смеялись, «качали» офицеров...

Сразу после войны отец начал искать через Красный Крест свою сестру Сусанну. Он полагал, что она была эвакуирована из Ленинграда вместе с Публичной библиотекой, где работала до войны, но оказалось, что она оставалась в городе, пережила блокаду и даже живёт по старому адресу в Упраздненном переулке. Вскоре он выехал в Ленинград, где встретился с сестрой после 20 лет разлуки.

После переезда в Харьков из Волчанска отец был назначен замначальника Областного отдела искусств, занимался возрождением харьковских театров, художественных и музыкальных школ, вузов и других учреждений культуры, возвращающихся из эвакуации на Восток страны. Затем он организовывал в Харькове Театр юного зрителя, который, к сожалению, так и не открылся из-за прекращения госфинансирования. Потом некоторое время он работал художественным руководителем Скульптурной фабрики, а с 1950 г. возглавил Харьковский областной театр.

Работа в Областном театре была очень сложной: не получая дотации от государства, театр должен был существовать на самоокупаемости. Всё это осложнялось тем, что театр не только играл на стационарной сцене в городе, но и постоянно ездил по области. Нужно было оплачивать транспорт, гостиницы, суточные и т.п. Но отец как-то умел «сводить концы с концами», не забывая о творческой работе, подборе репертуара, актёров, режиссёров, художников.

Летом 1955 г. произошёл ещё один эпизод, характеризующий страх, постоянно преследовавший моего отца. Окончив школу с золотой медалью, я без труда поступил в Харьковский университет на радиофизический факультет. Но буквально через неделю из приемной комиссии пришло письмо, в котором практически без указания причины сообщалось о том, что я отчислен. Отец сказал: «Это всё из-за Симеиза». Дело в том, что в его паспорте образца 1954 г. Симеиз Крымской губернии был указан как место его рождения. Поэтому он и имел в виду, что отчисление произошло из-за его якобы крымско-татарского происхождения. В этот день из-за волнений я долго не мог заснуть и видел, что на письменном столе отца долго горела лампа, а он сам перебирал какие-то документы. Утром я увидел на столе металлический поднос с горкой пепла и сожженной бумаги и обнаружил, что из семейного альбома исчезли детские и юношеские фотографии отца. Какие ещё документы он уничтожил, мне не известно. Надо сказать, что в семье от меня тщательно скрывали еврейское происхождение отца, о многом я узнал уже после его смерти, от матери и от тёти...

В августе 1955 г. отец отдыхал и лечился в Пятигорске. В сентябре и октябре Областной театр был на гастролях в Донбассе, отец побывал с театром в нескольких городах.

Днём 7 ноября 1955 г. он был на праздничной демонстрации на центральной площади Харькова, потом вместе с мамой — в гостях у друзей, а часам к 11 вечера вернулся домой. Вдруг ему стало плохо, он схватился за сердце, упал и умер у меня на руках. Диагноз — кровоизлияние в мозг.

Театральный деятель Али-бек Заир-Бек был похоронен со всеми почестями на кладбище №2 в Харькове.

«Маркиза»

Часть 8

При поиске документальных свидетельств о семье Зейберов в архиве Петербурга была обнаружена запись в метрической книге Большой хоральной синагоги Санкт-Петербурга о том, что младшая дочь Зейберов Сусанна родилась в Сестрорецке 21 июля (2 августа) 1900 г. (8 ава 5660 г. по иудейскому календарю) и в тот же день была молитована по еврейской традиции.

Сузя вначале занималась с учителями дома, а в 1911 г. поступила в частную женскую гимназию Д.Т.Прокофьевой, в которой училась и её старшая сестра Рая. Эта гимназия располагалась буквально в нескольких шагах от дома на Казанской улице, где жила семья Зейберов. Сузя окончила седьмой класс гимназии в 1917-м году. На архивной фотографии она – вторая в нижнем ряду слева.

Бурные события 1917 года — Февральская революция, волнения в Петрограде, переросшие в хаос и насилие, — резко изменили установившийся образ жизни всей семьи Зейберов. Ко всему этому добавилось заболевание туберкулезом у младшего сына Изи. Всё это вынудило семью практически бежать из сырого и холодного Петрограда. Паулина вместе с Сусанной, тоже не блещущей здоровьем, и Изей уехали в Крым, климат которого должен был положительно повлиять на здоровье детей. Потом из Петрограда внезапно и бесследно исчез старший сын Моня, а затем в Крым уезжает старшая дочь Рая с отцом Семеном Зейбером. Об этих событиях я подробно рассказал в ряде предыдущих эссе. Сусанна окончила восьмой класс симферопольской гимназии №1, а затем продолжила своё образование, в 1918 г. поступив на биологическое отделение физико-математического факультета Таврического университета. Чтобы помогать семье материально, она давала частные уроки. Во время учёбы Сузя жила в Симферополе, а лето проводила в Евпатории, где находилась семья.

Когда в Крыму после изгнания армии Врангеля был развязан «красный террор», то в 2021 г. семья спешно возвратилась в Петроград. Так как Сусанна не успела окончить университет в Крыму, то она продолжила обучение уже в Петроградском госуниверситете. В 1922 г. она вышла замуж за очень талантливого врача, хирурга-травматолога Иосифа Казакевича и взяла его фамилию. Забегая немного вперед, отмечу, что в 1936 г. этот брак распался из-за супружеских измен Казакевича. Вместе с тем, он продолжал поддерживать Сусанну материально ещё длительное время.

Из-за обнаруженного у неё в 1923 г. заболевания туберкулёзом Сусанна прекратила свою учёбу в университете и в 1924 г. выехала на лечение в Южный Тироль (Швейцария). Лечение затянулось на долгие 6 месяцев, и только в 1925 г. Сусанна возвратилась в Ленинград, где поступила на курсы иностранных языков и стенографии. Надо отметить, что она, кроме латыни, свободно владела тремя иностранными языками — немецким, французским и английским.

Вся дальнейшая жизнь Сусанны Семеновны Казакевич, с сентября 1927 г. и почти до самой ее смерти, будет связана с Государственной Публичной библиотекой им. М.Е.Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, обычно называемой просто Публичкой. Вместе с тем, почти весь этот период был временем сплошного «калейдоскопа» увольнений по сокращению штатов, так называемых «чисток», увольнений «по собственному желанию», восстановлению на работе и вновь увольнений... Начав свою работу в библиотеке со скромной должности ст. лаборанта фотокабинета, она прошла все ступени служебной лестницы до должностей главного библиотекаря, старшего редактора и заведующей Отделением эстампов. При этом она постоянно повышала свою квалификацию, прослушав семинар по гравюроведению, окончив экстерном три курса Института культуры, а также Высшие курсы библиотекарей Публичной библиотеки.

Во время Великой отечественной войны Сусанна продолжала работать в библиотеке, где, наряду с обслуживанием читателей, которое, кстати, не прекращалось все годы войны, занималась деятельностью, связанной с обороной города в условиях вражеской блокады. Она состояла бойцом переведенной на казарменное положение команды МПВО, выполняя обязанности помощника командира медико-санитарного отделения, самоотверженно работая во время артиллерийских обстрелов и налётов вражеской авиации. В ремонтно-пошивочной мастерской библиотеки занималась сбором и пошивом теплого белья для бойцов Красной армии. Но особенно Сусанна отличилась, организовав и возглавив стационар для ослабевших и больных сотрудников библиотеки. В тяжелейшую зиму 1941/42 гг. в хозяйственном помещении во дворе библиотеки и в одной из жилых квартир она оборудовала стационар на 30 мест, сыгравший большую роль в спасении жизней многих сотрудников библиотеки. Через этот стационар прошли 197 человек.

Вместе с тем Сусанна обеспечила сохранность в условиях блокады той части фондов Отделения эстампов, которую не успели эвакуировать в Мелекесс, занималась пополнением и инвентаризацией материалов вновь поступающих в отделение. У неё были две правительственные награды: медали «За оборону Ленинграда» и «За доблестный труд в Великой отечественной войне 1941-1945».

Вскоре после войны Сусанна ездила в Литву, хотела разыскать родных или хотя бы их могилы, но не нашла. О судьбе её родителей стало известно намного позже. Но об этом я расскажу в другом очерке.

В июне 1947 г. мои родители, взяв меня с собой, поехали в Ленинград. Тогда и произошла встреча брата и сестры после двадцатилетней разлуки, а я впервые познакомился со своей тётей Сузей, с которой затем поддерживал тёплые отношения до конца ее жизни. Она жила в Ленинграде на ул. Володи Ермака (бывш. Упразднённый пер.) в квартире, которая раньше принадлежала ее бывшему мужу И.Е.Казакевичу. В послевоенное время это была коммуналка, в одной из комнат которой жила Сусанна, а в другой — мать с дочкой (старшая, Софья Кавицкая, была племянницей Казакевича, дочерью его старшей сестры Анны).

В том же 1947 году тётя Сузя в конце лета приезжала к брату в Харьков. Отец купил путёвки в дом отдыха «Коробовы Хутора», в очень живописном месте в сосновом бору, на берегу Северского Донца. Он хотел, чтобы Сусанна после блокадной «диеты» полакомилась бы украинскими овощами и фруктами, но они после длительного голода ей не подходили, и у неё начались проблемы с желудком.

После войны Сусанна Казакевич продолжила работу в Публичке по размещению реэвакуированных библиотечных фондов, обработку новых поступлений и научное описание фондов. Несмотря на все эти успехи и достижения в работе, по рекомендации аттестационной комиссии в 1951 г. она была уволена «по собственному желанию». На решение комиссии, по всей видимости, повлиял не только «пятый пункт» её анкеты, что неудивительно в условиях оголтелой антисемитской кампании тех лет, но и наличие родственников за границей.

Хотя Сусанну за время ее работы в Публичке много раз «чистили» и увольняли, но, тем не менее, не арестовывали, что, как можно предположить, происходило благодаря покровительству ее мужа И.Е.Казакевича, который был очень известным врачом и лечил, в том числе, и партийную элиту Ленинграда. Кроме того, сыграла роль её деятельность во время блокады, что, возможно, тоже давало ей защиту от ареста.

После увольнения из библиотеки в апреле 1951 г. Сусанна вначале перебивалась случайными заработками, подрабатывала переводами, а затем работала художником-реставратором в Русском музее. Только в 1955 г. ей удалось возвратиться в Публичную библиотеку, продолжив работу в Отделении эстампов по инвентаризации и описанию старых материалов, документации новых поступлений, составлению специальных картотек и др. Она проработала в Публичке уже до выхода на пенсию в 1975 г., но и позже зачислялась в библиотеку на временную работу.

По воспоминаниям её коллег, Сусанна пользовалась непререкаемым авторитетом среди сотрудников Отделения эстампов и смежных подразделений благодаря её эрудиции, знанию иностранных языков, огромному опыту работы, доброжелательности. Весь ее облик, гордо поднятая седая голова и прямая спина, несмотря на возраст и лишения, перенесенные в период блокады, грудной голос необыкновенного тембра, то, как она произносила некоторые слова иностранного происхождения, и привели к тому, что коллеги за глаза называли ее «Маркизой». Уж больно нездешней, «не по-советски» выглядела Сусанна Казакевич.

В конце 1970 гг., уже после выхода на пенсию, её сестра Рая, живущая во Франции, прислала Сусанне гостевой вызов. После длительных хлопот тётя получила наконец от властей разрешение на кратковременный выезд за границу и вылетела в Париж. О том, как произошла встреча двух сестер, разлученных революцией и войной на долгие годы, можно только догадываться. Частично об этом событии может рассказать фотография из семейного архива. После этой поездки Сусанна ещё два раза ездила в Париж к своей сестре. Практически она ничего не рассказывала об этих поездках, как, кстати, и о своем прошлом, каждый раз опасаясь, что ее больше не выпустят из СССР.

Последний раз я виделся с тётей во время моей короткой командировки в Ленинград весной 1984 г. Мы договорились с ней встретиться в обеденный перерыв и побеседовать на скамеечке возле памятника Екатерине II. Сусанна в это время в очередной раз была на временной работе в Публичке, и для неё было удобным именно это место встречи. Я давно не виделся с ней, уже чувствовалось, что годы берут своё, но ум у неё оставался светлым, она живо интересовалась моей работой, семьёй, тем, для чего я приехал в командировку. Пообщавшись, мы распрощались, и тетя Сузя вернулась на работу в библиотеку. Через полтора года ее не стало...

Сусанна Казакевич скончалась в последний день 1985 года, на 86-м году жизни. Она похоронена на Еврейском кладбище Санкт-Петербурга, в могиле родственников Иосифа Казакевича — его сестры Анны и ее мужа Пинхуса Кавицких. Последний приют «Маркизы» Сусанны всегда в хорошем состоянии, друзья следят за могилой и не дают ей зарасти кустами и сорняками, как многие другие могилы в этой, старой, части кладбища...

Завершая восьмое эссе этого цикла очерков об истории семьи Зейберов, хочу от всей души поблагодарить кандидата искусствоведения, доцента Ингу Ландер за существенную помощь в подготовке материалов к этой статье и за предоставление важной информации о жизни и деятельности Сусанны Казакевич.

«Не влюбись в свою кузину!»

Часть 9

Итак, моё повествование о детях семьи Зейберов подошло к рассказу о жизни Изи-большого, как его называли в семье, в отличие от Изи-маленького, сына Бориса Закса, родного брата Маркуса. Жизнь Исаака (Изи) Зейбера была полна самых неожиданных поворотов судьбы, обрасла семейными легендами, а его фигура, достаточно таинственная, стоит несколько особняком в общей истории семьи. Могу добавить, что я узнал о существовании второго сына в семье Зейберов только в 1997 г., когда мне рассказала о нем моя кузина Ноэми Сегал. И это было тогда для меня шоком. Но всё по порядку...

Согласно обнаруженной в архиве записи в метрической книге Большой хоральной синагоги Петербурга, Исаак Зейбер родился в Санкт-Петербурге 12(25) октября 1906 г. (6 хешвана 5667 г. по иудейскому календарю). В соответствии с еврейской традицией, на восьмой день, т.е. 19 октября, моэль провёл обряд брит милы (обрезания).

Вскоре после рождения Изи, уже четвертого ребенка Зейберов, они в 1908 г. переехали в обширную квартиру на Казанской улице, дом №24 (дом Черткова), что, несомненно, было связано именно с этим обстоятельством: нужна была бо'льшая квартира в связи с увеличением семьи.

Как и все дети Зейберов, Изя рос в обстановке любви, заботы и внимания. Старшие дети помогали родителям заботиться о младших, а родители уделяли особое внимание воспитанию и образованию своих детей, их летнему отдыху и здоровью. С ранних лет для детей организовывали как домашние уроки по общим дисциплинам, так и изучение сразу нескольких иностранных языков, приглашая учителей. Забегая немного вперед, отмечу: заложенные ещё в раннем возрасте базовые знания языков, способствовали тому, что уже в молодости Изя прослыл полиглотом, владея в совершенстве семью языками — русским, ивритом, идишем, французским, немецким, английским и эсперанто. По одной из версий, Изя учился в мужской еврейской гимназии Эйзенбета в Петрограде, как и его старший брат Моня. Однако нам не удалось обнаружить в архивах документального подтверждения этому.

Так или иначе, Изя был очень хорошо образован, о чем речь пойдет ниже. Вместе с тем, у него было неважное здоровье и был диагностирован туберкулез легких. Холодный и влажный климат Петрограда ему явно был противопоказан. По этой причине и на фоне общей неспокойной обстановки в столице, летом 1917 г. Изя с матерью и сестрой Сусанной едут в Крым, сначала в Симферополь, а потом — в Евпаторию. Немного позже к ним присоединились и остальные члены семьи — дочь Рахиль (Рая) и отец Семен Зейбер, за исключением бесследно исчезнувшего старшего сына Соломона (Мони). В обстановке бушевавшего в Крыму «красного террора» семья в 1921 г. решила вернуться в Петроград, откуда на следующий год перебралась в Шавли (Шяуляй) в Литве. К этому времени Литва уже была независимым государством.

К сожалению, удалось обнаружить очень мало документов о жизни Изи-большого в Литве. Когда он вместе с родителями и сестрой Раей оказался в этой стране, ему было уже 15 лет. По рассказам родственников, Изя был очень активным еврейским юношей, ежегодно ездил в летние лагеря еврейской молодежи, мечтал о создании в Палестине еврейского государства. В 1923 г. он поехал в Ковно (Каунас), тогдашнюю временную столицу Литвы, и поступил в местную иешиву, высшее еврейское религиозное учебное заведение, предназначенное для изучения главным образом Талмуда.

Мой дальнейший рассказ о жизненном пути Исаака Зейбера в значительной степени основан на воспоминаниях его дочери, моей дорогой кузины Дары Зейбер Перфит, с небольшими уточнениями по недавно найденным архивным документам.

Скорее всего, в 1926 г. Исаак покинул Литву и уехал во Францию, чтобы продолжить своё образование в Университете Нанси (в тогдашнем регионе Лотарингия), где он изучал биохимию. Будучи студентом университета, Изя ездил в Берлин к своей сестре Рае, где впервые «познакомился» с её дочерью Ноэми, которой было тогда около двух лет. Теплые чувства между дядей и племянницей остались на долгие годы, несмотря на негативное к нему отношение в семье, сложившееся после войны.

А 23 июля 1929 г., в возрасте 23 лет, Изя прибыл в США через Францию (Шербур), чтобы работать над докторской диссертацией по эпидемиологии в Университете Рутгерса в штате Нью-Джерси. Еще когда он уезжал из Франции в Америку, друзья полушутя-полусерьезно советовали ему: смотри, не влюбись в свою кузину! Вскоре после приезда в Америку, Изя в августе 1929 г. в Нью-Йорке познакомился со многими своими кузенами по отцовской линии. Тогда он и встретил красавицу Розу, студентку колледжа из Нью-Йорка. Роза — дочь младшего брата Семена Зейбера, Касриеля (Каспера) Собера (так трансформировалась его настоящая фамилия в ЮАР), эмигрировавшего из Литвы через Великобританию в ЮАР (Кейптаун). Несмотря на то, что Роза и Изя — двоюродные брат и сестра, они не вняли предостережению друзей, и между ними начался бурный роман, завершившийся женитьбой. Свадьба проходила в 1931 г. в Бруклине, с соблюдением всех еврейских обычаев — с хупой на открытом воздухе, ктубой (брачным контрактом), благословениями и прочими атрибутами в соответствии с иудейской традицией. На свадьбе присутствовал отец жениха Семён Зейбер, который ради этого совершил дальнюю поездку из Литвы через Бремен в Америку на корабле «Европа».

После получения докторской степени в Университете Рутгерса Изя работал лаборантом в Колумбийском университете в Нью-Йорке. А весной 1935 г. Изя и Роза с группой друзей-сионистов отправились из Америки в Палестину с намерением остаться там надолго и строить будущее еврейское государство. Молодая семья летом 1935 г. прибыла на Землю Обетованную и остановилась в трехэтажном доме по адресу: Mapeu Road, 24, Tel Aviv. Этот дом принадлежал Маркусу Заксу, он построил его в Тель-Авиве для своей семьи и гостей. Ципора Закс, дочь Маркуса, жила на втором этаже этого дома, Изя и Роза — на третьем этаже, а первый этаж сдавался. Любопытно, что этот дом, классическая постройка начала ХХ в., сохранился до настоящего времени, даже адрес остался практически без изменения: это по-прежнему дом №24 по Mapu str., только для название улицы вместо французского правописания стали использовать английское.

Известно, что в течение многих лет господства Османской империи в Палестине хищнически вырубались леса. Результатом стали не только обезображенные ландшафты. Дожди смывали верхние, плодородные слои почвы, появилось много заболоченных земель, над которыми стоял ядовитый туман. На этих болотах размножались малярийные комары, несущие смерть. Для осушении болот надо было не только сажать эвкалипты, но и прокладывать дренажные сооружения. Для рытья канав, укладки дренажных труб требовались крепкие молодые руки. Сионистам, прибывающим на Землю Обетованную, пришлось засучить рукава и взять в руки кирки и лопаты. Поначалу этими работами занимался и Изя Зейбер, участвуя в осушении болот с целью борьбы с малярией.

Можно предположить, что Исаак не просто так «сорвался» с престижного места работы в Колумбийском университете. Дело в том, что как раз в 1935 г. в Технологическом институте в Хайфе, больше известном под названием Технион, открывался новый факультет – индустриально-химический с тремя направлениями: механика, электрификация и химия, и туда приглашали для работы молодых евреев-ученых со всего мира. Вполне возможно, что Изю пригласили в Технион, пообещав лабораторию для проведения исследований. Однако химические лаборатории на новом факультете были открыты только в начале 1936 г. Тогда Изя и начал работать в Технионе. По воспоминаниям его дочери Дары, в это время ее родители жили попеременно в Хайфе и в Тель-Авиве. Сотрудники Техниона получали скромное служебное жилье на территории кампуса.

Будучи специалистом в области биохимии, Исаак проводил в Технионе научные исследования, направленные на разработку проектов производств молочных продуктов, с целью создания комфортных условий для жизни евреев на территории тогда ещё подмандатной Палестины.

Позже Исаак работал в Тель-Авиве в детской поликлинике «Типат халав» («Капли молока»), которая занималась контролем развития новорожденных и их прививками. Изя был руководителем отделения, а также специалистом по бактериологии. Наши родственники рассказывали, что значительно позже описываемых событий, уже в 1950-х гг., в одном из зданий «Типат халав» в Тель-Авиве ещё висела большая фотография, на которой был запечетлен доктор Исаак Зейбер и его персонал. Кстати, сеть детских поликлиник «Типат халав» существует в Израиле до сих пор.

Жена Изи Роза работала по специальности, приобретённой в нью-йоркском колледже, преподавала в средней школе английский язык и давала частные уроки. В течение многих лет после свадьбы она не могла забеременеть. Однако все же через несколько лет после приезда в Палестину это произошло, и в 1940 г. она родила мальчика, которого назвали Эйтан. К сожалению, врачи не смогли его спасти, и он умер через несколько недель после рождения. Как теперь выяснилось, у него был муковисцидоз, тяжелое наследственное заболевание, при котором нарушается работа органов пищеварения и дыхания, приводящее к развитию опасных для жизни состояний.

Православный Изя

Часть 10

В конце 1941 г., когда в Европе и Северной Африке бушевала мировая война, правительство США еще до атаки на Перл-Харбор, предполагало, что, вероятно, Японией будет совершено нападение на Гавайи или где-то ещё на побережье. Поскольку власти Америки не могли гарантировать безопасность свим гражданам в Палестине, им порекомендовали покинуть страну и, кружным путем, через Сингапур, вернуться на родину. Так как Роза в то время снова была беременной, да и врачи рекомендовали ей вернуться в США, потому что там якобы было больше шансов спасти будущего ребенка, супруги приняли решение, что Роза немедленно покинет Палестину. Вскоре после возвращения в Штаты, 24 января 1942 г. Роза благополучно родила дочь, которую назвали Эллен Дара.

Поскольку Изя в то время еще не имел гражданства США, он не мог воспользоваться помощью по эвакуации, оказываемой правительством Штатов своим гражданам. По одной из версий, которая не может быть документально подтверждена, Изя, оставшись в Палестине после отъезда Розы в США, возможно, вступил в британскую армию или работал врачом в военном госпитале. Но чем конкретно занимался Изя в течение года с небольшим, до весны 1943 г., установить не удалось. Однако был обнаружен интересный документ миграционной службы в Нью-Йорке о том, что Исаак Зейбер прибыл в США через Порт-Саид 26 марта 1943 г. со статусом врача. В документе указано, что он проживал в Тель-Авиве, Палестина, а в качестве ближайшего контакта назван уже хорошо известый читателям Маркус Закс и приведен его адрес в том же Тель-Авиве. Там же говорится, что Исаак прибыл к жене Розе Зейбер и указан ее адрес в Нью-Йорке. Удивительная архивная находка. Столько неизвестной ранее информации в одном документе! Спасибо Сергею Заир-Беку за найденный им документ, столь важный для понимания этой страницы жизни Изи и не только.

Как известно, Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну в декабре 1941 г. Вскоре по возвращении в Америку Исаак Зейбер был призван на военную службу в армию США. Не удалось точно установить, был ли он к этому времени уже натурализован как гражданин США, или это произошло позже, а служба в армии лишь этому поспособствовала.

Так или иначе, но Исаак стал офицером армейской разведки. Несомненно, что одной из причин, по которой Изя попал в разведку, было его знание семи иностранных языков, каждым из которых он владел в совершенстве. А когда в июне 1944 г. была осуществлена высадка десанта союзников в Нормандии, он оказался в Европе. Изя собирался вернуться к своей жене и маленькой дочери после окончания службы, но, как оказалось в дальнейшем, этого не произошло.

В конце войны, находясь во Франции, Изя существенно помогал семье своей старшей сестры Раи, которая находилась в бедственном положении. В Париже он познакомился с Татьяной Эрвуэ (в девичестве Криличевской), врачом русского происхождения, которая лечила уже очень больного мужа Раи — Якова Гордина. А в 1945 г. Изя и Татьяна стали жить вместе, и у них в Париже родилось двое детей: Сергей в 1947 г. и Марина – в 1949 г. Так как тогда Изя и Татьяна еще официально не были женаты, а у неё была фамилия по ее первому мужу, профессора университета Эрвуэ, их дети вначале были записаны на фамилию матери. Только позже, после бракоразводного процесса с Розой, Изя и Татьяна смогли зарегистрировать свой брак, а их дети стали носить двойную фамилию Эрвуэ-Зейбер. Так или иначе, Изя завёл вторую семью, бросив жену Розу и малолетнюю дочь Дару, что они ему, кстати, никогда не простили.

Уже много позже, когда его дочере Даре было около 20 лет, Исаак рассказывал ей о своей армейской службе в разведке, как во время, так и после Второй мировой войны. Содержание этих рассказов о его подвигах во время войны, отдельные эпизоды которых очень интересны, однако больше похожи на фрагменты голливудских боевиков, так что, пожалуй, не стоит их приводить в этом эссе.

Тем не менее, об одном эпизоде работы Изи в разведке всё же стоит рассказать подробней. После окончания Второй мировой войны, когда столица поверженной Германии была разделена союзниками на четыре сектора, несколько советских генералов перебежали в американский сектор Берлина и сдались оккупационным властям. Им предоставили убежище, гарантировали безопасность и дали обещание, что они не будут экстрадированы в Советский Союз. Так как Исаак в совершенстве владел русским языком, он в течение длительного времени занимался допросами одного из этих генералов. За это время такие допросы переросли в доверительные беседы, в результате чего они оба — Изя и генерал — очень сблизились. Однако позже, по каким-то политическим причинам, союзники не сдержали своего слова и экстрадировали всех этих генералов в СССР, а там все они были расстреляны. Дара вспоминала, что её отец долго не мог оправиться от этого предательства и даже спустя много лет, когда он рассказывал об этом, на его лице было выражение боли.

В начале 1950-х гг. Исаак и его новая семья вернулись в Америку, поселились в Вашингтоне, округ Колумбия, где Изя был на государственной службе, а Татьяна трудилась врачом-педиатром. В частности, он работал над созданием русско-французско-английского словаря военных терминов. Когда Исаак вышел на пенсию, то они с женой в середине 1960-х г.г. переехали в Монреаль, Канада, так как в Вашингтоне был неподходящий для них климат: очень жарко и влажно в течение всего года. Изе нравился космополитичный многоязыкий облик Монреаля, и он был доволен, что может говорить по-русски или по-французски. Там, в Монреале произошло событие, которое коренным образом повлияло на отношения Изи с остальными членами семьи Зейберов. Вероятно, под влиянием Татьяны, Изя и вся семья приняли христианство. После крещения по православному обряду Изя получил имя Александр. Таким образом, он порвал с иудаизмом и отбросил идеалы сионизма, которые исповедовал в молодые годы. И этот его поступок, как и то, что он бросил свою первую жену и маленькую дочь, которая росла без отца, привели к тому, что вся семья отвернулась от него. С некоторых пор о нем старались не вспоминать, как бы вычеркнули его из жизни, хотя, конечно, не полностью: родная кровь — это родная кровь. Можно только представить себе, как бы к такому повороту отнеслись родители Изи — Паулина и Семен, которые не дожили до этих событий. Исаак (Александр) Зейбер умер в Монреале 16 июня 2000 г., на 94 году жизни.

Сергей, сын Изи от второго брака, стал профессором лингвистики и женился на известной художнице и дизайнере Моник Режимбальд, ее работы выставлены в Национальном музее искусств Квебека. У них двое детей: сын Грегори (Гриша), научный сотрудник факультета антропологии Университета МакГилла, имеет докторскую степень по антропологии, полученную в Университете Джона Хопкинса, и дочь Катрин (Катюша), врач по профессии. Дочь Изи от второго брака Марина — также врач. Она замужем за практикующим педиатром Джеком Литтлом. У всех у них есть дети. Таким образом, «канадская» ветвь семьи Зейберов не прервалась...

Эта история имеет интересное продолжение. В начале осени 2018 г. мой внучатый племянник Сергей Заир-Бек организовал с помощью Скайпа семейный «телемост Монреаль-Москва». В Монреале у монитора компьютера собрались все Зейберы: Сергей и его сестра Марина, сын Гриша, его жена, их маленький сынок, дочь Марины и ее дети, а также Катюша. Не было только Моник Режимбальд. Все говорили на русском языке, хотя иногда и переходили на английский. Между тем, было заметно, что все участники «моста» сильно взволнованы. «Телемост» длился больше часа, удалось выяснить много интересных фактов друг о друге. Так, Сергей и Марина практически ничего не знали о периоде жизни их отца Исаака в Палестине. Он вообще никогда им про это не рассказывал. Получается, что Изя старался отмежеваться от всего, что связано с его первым браком. В 1972-73 гг. Сергей и Моник целый год жили в Советском Союзе, когда учились в Московском университете. Именно тогда они первый раз встретились с Сусанной, посетив Ленинград. Второй раз Сергей был в СССР уже в 1984 г., и тоже виделся с Сусанной, это было уже незадолго до ее смерти. Они оба хорошо помнят Сусанну и очень лестно о ней отзываются. Любопытно, что точно также, как родители тщательно скрывали от меня происхождение семьи и то, что есть родственники за границей, также от Сергея и Марины отец скрывал, что у него есть родственники в СССР. Дело в том, что Изя служил в военной разведке США, и разглашение «секрета» могло ему так или иначе навредить, хотя, безусловно, спецслужбы об этом знали, как и то, что у Изи нет контактов с родственниками в СССР.

Работая над этим очерком, я попросил кузину Дару сказать несколько слов о её отце. Вот, что она мне написала: «Отец, безусловно, заслуживает того, чтобы ему было посвящено эссе в твоей саге. Его жизнь была очень сложной, а у него было так много талантов. Однако он был весьма скрытным, и, честно говоря, я не думаю, что он был счастливым человеком». Стоит над этм задуматься...

«Унесённые ветром...»

Часть 11

В 1920—1921 гг. после установления в Крыму советской власти, большевики развязали на полуострове кровавый «красный террор», физически уничтожая всех «классовых врагов», оставшихся на полуострове после эвакуации армии Врангеля. В этой ситуации находящаяся в Крыму с 1917 года семья Зейберов в 1921 г. решила вернуться в Петроград. Осуществить это «путешествие» от Черного моря до Балтийского в то время было нелегко. На просторах бывшей Российской империи еще бушевала жестокая Гражданская война, боевые действия шли в Закавказье, Средней Азии и на Дальнем Востоке. Да и в европейской части обстановка была напряженной: разруха, голод, болезни, орудовали грабившие поезда вооруженные банды... В такой обстановке и проходило возвращение семьи домой. Неблагоустроенные поезда, битком набитые вагоны, тысячи «мешочников» с баулами, чемоданами, котомками, корзинами... Бесконечные проверки документов, обыски, грабежи, оскорбления. К тому же на фоне того, что уже четвертый год нет никаких известий о судьбе исчезнувшего сына Мони, у Паулины началась развиваться психическая болезнь.

И всё же семья более или менее благополучно добралась до Петрограда. К сожалению, не удалось найти в архивах какие-либо документы, относящиеся ко времени, когда семья вернулась в город. Почти нет и никаких свидетельств или воспоминаний родственников о событиях 1921-22 гг. Не удалось выяснить, вернулась ли семья в свою квартиру на Казанской улице или эта квартира была реквизирована новыми властями и разграблена. Удалось по крупицам собрать лишь некоторые факты о жизни семьи в этот период.

Так как Сусанна не успела окончить университет в Крыму из-за внезапного отъезда, то она продолжила обучение уже в Петроградском госуниверситете. К этому времени относится её знакомство с молодым и очень талантливым врачом Иосифом Казакевичем. Молодые люди полюбили друг друга и решили пожениться. По свидетельству моей кузины Ноэми, это решение вызвало ссору Сусанны с отцом Семеном Зейбером. Хотя он и дал согласие на брак дочери, но настаивал на том, чтобы свадьба прошла по иудейскому обряду. По неизвестной до конца причине Сусанна отказалась это сделать. Свадьба была гражданской, молодые просто зарегистрировали свой брак в районном ЗАГСе, а Сусанна взяла фамилию мужа, осталась с ним в Петрограде и не поехала с семьёй за границу. Забегая немного вперед, отмечу, что брак этот был далеко не счастливым из-за супружеских измен Казакевича и его нежелания иметь детей. Он даже завёл вторую семью, и после почти 14 лет брака Сусанна с Иосифом окончательно расстались.

Согласно воспоминаниям Ноэми, Борис Закс, младший брат Полины и Маркуса, помог Зейберам выехать в Шавли, с 1917 г. носящего литовское название Шяуляй. Борис, у которого были в Шяуляе хорошие связи, выхлопотал для Зейберов литовские визы, а затем помог с жильём и с получением литовского гражданства. И в середине 1922 г. семья поездом выехала из Петрограда в Шяуляй.

Несколько слов о том, что представлял собой тогда город Шяуляй, родной город Паулины. До первой мировой войны национальный состав его населения был типичен для городов бывшего Великого княжества Литовского: бо'льшую часть жителей составляли евреи. В 1902 г. в городе проживало 16 696 человек, из них 59% — это иудеи. Первая мировая война и межвоенный период заметно изменили национальный состав города, т.к. значительная часть евреев эмигрировала в Западную Европу и США. Тем не менее, по данным переписи 1923 г., 25% жителей Шяуляя составляли евреи. В этот период город быстро растёт и становится крупнейшим после Каунаса и Клайпеды промышленным и культурным центром независимой Литвы. В городе работали крупнейшие предприятия по производству кож, обуви, льняных тканей, кондитерских изделий. В Шяуляя открываются музеи, издательства, драматический театр, филиал клайпедского торгового института и др. культурно-образовательные организации. Перед Второй мировой войной население города достигает 32 тыс. жителей.

Когда Зейберы приехали в Шяуляй, то вначале поселились в центральном районе города, в доме №209 по Вильнюс гатве (Вильнюсской улице) в доме Бориса Закса, у которого было большое кожевенное дело в Шяуляе. Был ли это полностью его дом или он его снимал, установить не удалось. Однако точно известно, что он с семьей жил в этом старом доме с большим двором, и там же поселились Полина и Семен с детьми — Раей и Изей. Семен Зейбер вошел в дело Бориса Закса, работал у него, по некоторым данным, бухгалтером, а по другим — юрисконсультом. Офис Бориса находился на первом этаже этого дома, там же, на первом этаже, была и его квартира. На втором этаже была квартира Зейберов. Полина организовала рядом небольшую мастерскую по изготовлению корсетов. У неё работало несколько женщин-мастериц, которые шили эти дамские принадлежности. Несколько позже все перехали в более просторный и современный дом под номером 215 на этой же Вильнюсской улице. В период Второй мировой войны дом №209 по Вильнюс гатве был разрушен, в отличие от дома №215, который сохранился до наших дней. Правда, весь этот район в последнее время был перестроен и изменился почти до неузнаваемости.

К периоду первых лет жизни Зейберов в Шяуляе относятся события, которые рано или поздно происходят почти в каждой семье — «птенцы гнезда Зейберов» стали покидать родной дом. Как я уже рассказывал, вначале Сусанна вышла замуж и не поехала с семьёй в Литву, оставшись в Петрограде. Потом, в 1923 г., Рая уехала в Германию для учёбы в берлинском университете, а вскоре и Изя стал собираться в Ковно (Каунас), чтобы продолжить там своё образование в иешиве. К этому времени относится и отъезд в Палестину старшего брата Паулины и Бориса — Маркуса Закса. Перед расставанием семья решила сфотографироваться на память. Эта чудесная фотография, к счастью сохранилась, и мы можем увидеть на ней два поколения семьи Заксов-Зейберов. В первом ряду, удобно устроившись в креслах, сидят Полина и Семен Зейбер, а также Маркус, Люба (жена Бориса) и Борис Закс. А за их спинами стоят: Изя-большой, оба сына Бориса — Лёва (Лейб) и Изя-маленький, Ципора Закс и еще одна женщина, личность которой установить не удалось.

В 1923 г. Маркус Закс с дочерью Ципорой уехали на Землю Обетованную, где он развернул бурную деятельность. Вероятно, ему удалось спасти от большевиков свой капитал и вывезти его за границу России, потому что за короткое время он построил трехэтажный дом на улице Мапу в Тель-Авиве, который стал не только жильем для него и Ципоры, но и гостеприимным домом для гостей, в том числе Изи-большого, его жены Розы, Паулины, Раи, Ноэми, Дары... На втором этаже этого домы были квартиры самого Маркуса и Ципоры, на третьем этаже — комнаты для гостей, а первый этаж сдавался внаём. Более того, по свидетельству родственников, Маркус основал в Палестине банк. Он умер в 1946 г., похоронен, по некоторым данным, на кладбище Трумпельдор в Тель-Авиве.

Тем временем жизнь семьи Зейберов в Шяуляя протекала своим чередом — в трудах, заботах и волнениях о жизни детей, которых судьба разбросала по всей Европе, а позже — и за океан. Паулина не переставала думать о судьбе старшего сына Мони, бесследно исчезнувшего из Петрограда еще летом или осенью 1917 года. Поиски ничего не давали, и тогда Паулина обратилась за помощью к своему племяннику Самуилу Заксу (Муле), видному деятелю большевистской партии. Муля по своим каналам разыскал Моню, и в конце 1923 г. Полина поехала в Петроград, а оттуда они вместе с Сусанной добрались до Нижнего Новгорода, где и встретились с Моней. Подробно о том, что произошло в Нижнем, рассказывалось в пятой части этого цикла эссе — «Таинственная метаморфоза».

И, тем не менее, жизнь продолжалась. Летом 1927 г. беременная Рая приехала к родителям в Шяуляй. Там 3 июля 1927 г. она и родила Ноэми. Рая с дочерью Ноэми приезжали в Шяуляй еще два раза — в 1936 и в 1938 гг. Любопытно, что в 1937 г. Маркус Закс организовал поездку Раи и Ноэми в Тель-Авив. Это был его щедрый подарок к 10-летию внучатой племянницы. Их пребывание на Святой Земле продлилось целых три месяца. Сохранились записанные Ноэми ее детские воспоминания об этом пребывании в Палестине.

Судя по обнаруженному в литовском архиве паспорту (или заменяющему его документу), в период до начала Второй мировой войны и Семен, и Паулина много раз выезжали за границу по самым разным поводам. Так, в 1931 г. Семен отправился за океан, чтобы принять участие в свадьбе младшего сына Изи и его избранницы Розы Зобер. Свадебная церемония прошла в Бруклине с соблюдением всех еврейских обычаев — с хупой, ктубой, благословениями и прочими атрибутами в соответствии с иудейской традицией. Любопытно, что в документе иммиграционной службы США отмечено, что Семенас Зейберас (так теперь звучали его имя и фамилия в соответствии с нормами литовского языка) прибыл в Бруклин к своей сестре Ханне Фридман.

Судя по визам и печатям в паспорте о пересечении границ ясно, что Семен и Полина постоянно ездили в Польшу, Германию, Латвию. В Латвию они ездили неоднократно, поэтому можно предположить, что у Семена там были какие-то дела. В воспоминаниях Ноэми есть эпизод о том, как она с дедушкой ездила в Ригу, а в паспорте Полины имеются отметки о пересечении границы Палестины.

Не осталось и следа...

Часть 12

По секретному протоколу к пакту Молотова — Риббентропа СССР и нацистская Германия определили «границы сфер интересов» и, по сути, спланировали передел Восточной Европы. При этом Литва оказалась включенной в сферу интересов СССР. 1 сентября 1939 г. Германия вторглась в Польшу, началась Вторая мировая война. А СССР вскоре захватил западные земли Белоруссии и Украины, в том числе и Вильнюс, принадлежащие Польше. В июле 1940 г. в Литву вошли части Красной армии, и вскоре Литва стали советской республикой. А в августе того же года она была принята в состав СССР. Таким образом, Зейберы и Заксы, сбежав из Петрограда от большевиков, менее, чем через 20 лет вновь оказались под их властью уже в Литве. Незадолго до этих событий, в 1939 г., умер Борис Закс. Его жена Люба и сын Изя-маленький продолжили его дело. Но это длилось недолго: в 1940 г. у них всё имущество было реквизировано. Нет никаких сведений о репрессиях или экспроприации имущества семьи Зейберов, можно только догадываться о том, что могло происходить с ними в Литве в период её «советизации». Известно, однако, точно, что они продолжали жить в своей квартире в доме №215 на Вильнюс гатве до начала войны.

В период с 14 по 18 июня 1941 г., менее чем за неделю до нацистского вторжения, около 17 тыс. жителей Литвы были арестованы с конфискацией имущества и направлены в сибирские лагеря на 5-8 лет, а после отбытия наказания их должны были отправить на поселение в отдалённые районы. Поскольку Люба и Изя по «критериям» НКВД, который осуществлял эту депортацию, относились к группе «бывшие крупные помещики, крупные торговцы и фабриканты», они 14 июня 1941 г. были арестованы и депортированы на восток. Люба оказалась в Якутии, а Изю отправили в Красноярский край, где его осудили на 5 лет. После отбытия срока он поселился в Усолье Сибирском. Известно, что многие из депортированных погибли из-за нечеловеческих условий, как по пути в ссылку, так и уже на месте.

В этом смысле Любе и Изе повезло: они выжили. Но им «повезло» дважды. 25 июня 1941 г., на третий день войны, Шяуляй занимают немецкие войска. Сразу же начинается уничтожение евреев, в котором активную роль играли литовские коллаборанты. Часть евреев города бежала в Ригу, где их также уничтожали.

В начале лета 1941 г. Семена стала сильно беспокоить его грыжа, и ему требовалось срочное хирургическое вмешательство. В Риге была хорошая еврейская больница «Бикур холим», и он поехал в соседнюю Латвию. После операции по удалению грыжи, выписавшись из больницы, Семен на поезде выехал из Риги, чтобы вернуться домой. Он прибыл в Шяуляй 25 июня, именно в тот день, когда в город вошли войска вермахта. Когда Семен сошел с поезда и вышел на привокзальную площадь, то сразу же был схвачен немцами и расстрелян на месте. Соседи или рабочие кожевенной фабрики Заксов, видевшие это, побежали и рассказали Паулине о случившемся. Узнав о трагедии на площади, она вскоре покончила жизнь самоубийством, приняв яд. В то время многие евреи, зная о преследовании евреев, в частности, в Польше, имели у себя яд. Такова версия случившегося, являющаяся, на мой взгляд, наиболее вероятной по сравнению с другими версиями, представленными родственниками, которые, в свою очередь, ссылаются на очевидцев, но допускают неточности по датам: июнь или июль, или по месту событий: Шяуляй или Рига.

Впервые я узнал о трагедии с дедушкой и бабушкой от кузины Ноэми, когда встетился с ней в Париже в 1997 г. Тогда от нее я узнал о многом из истории нашей семьи, в том числе и об этих трагических событиях. Ноэми рассказала мне, что дедушка, как она помнит его, всегда ходил в черной, традиционной еврейской одежде, у него была длинная белая борода, и сомнений в его национальной принадлежности ни у кого не возникало. Ноэми в своем рассказе упоминала привокзальную площадь, но была ли это Рига или Шяуляй, я уже не могу вспомнить: я был тогда в шоке. Возможно, Ноэми вообще не уточняла, или точно не знала.

Сразу после окончания войны Сусанна съездила из Ленинграда в Литву, пытаясь узнать что-нибудь о судьбе родителей или хотя бы найти место их захоронения. Все её поиски окончились неудачей. Родственники впервые узнали о трагедии Семена и Паулины от Ципоры Закс, жившей в Тель-Авиве. Она везде искала какие-либо сведения о Паулине и Семене. В 1947 г. в письме Изе-маленькому она писала о судьбе Паулины, о ее самоубийстве, но при этом она сама признавала, что ничего не знает о судьбе Семена. О нем она узнала позже, примерно в 1953 или в 1954 гг., когда в Иерусалиме и был создан национальный мемориальный комплекс Катастрофы и Героизма Яд ва-Шем. Тогда Ципора и заполнила «лист свидетельских показаний» и внесла туда имена Паулины и Семена Зейберов.

Когда уже эта статья готовилась к публикации, удалось обнаружить в архиве интересный документ — письмо Центрального комитета освобождения евреев в Баварии от 30.10.1945. В этом письме на имя лейтенанта американской армии Исаака Зейбера на его запрос о судьбе родителей сообщалось следующее. Со ссылкой на свидетеля провизора Вольпе из Шяуляя, автор письма утверждает, что Семен Зейбер умер в Риге в начале войны, а Пере Зейбер «ушла из жизни» вскоре после того, как немецкие войска заняли Шяуляй. Никаких подробностей не приводится. Остаётся только догадываться, почему Изя не сообщил родственникам о судьбе Полины и Семена...

В историческом центре немецкой столицы Берлина, между Бранденбургскими воротами и Рейхстагом, в том месте, где находились канцелярия и подземный бункер бывшего руководства нацистской Германии, расположен величественный Мемориала памяти погибших евреев Европы. На площади в 19 тыс. кв. метров, в шахматном порядке, устанавлены почти 3 тыс. бетонных стел различной высоты. В центре «каменного поля» они достигают максимальной высоты 4,7 м и, по замыслу авторов, должны вызвать у посетителя чувство потерянности и дезориентации, а вся композиция — производить впечатление волнующегося поля колосьев. Однако реальность превзошла даже авторские ожидания. Если взглянуть на мемориал сверху, например, с верхних этажей соседних зданий, то возникает поразительный эффект: ощущение, что перед вами не колосья колышутся, а вздымается от ужаса сама земля, в которой покоятся миллионы безвинных жертв.

О судьбах этих жертв рассказывает так называемое «Место информации», расположенное в подземелье под мемориальным полем и бетонными стелами. Это — информационный центр при мемориале, в котором собраны архивные материалы, рассказывающие посетителям о Холокосте, его причинах и последствиях. Здесь, в частности, представлен банк данных из израильского мемориального комплекса Яд ва-Шем, содержащий более трех миллионов установленных имён погибших евреев. Если набрать на клавиатуре фамилию Зейбер, то на мониторе появится краткий текст, а в наушниках можно услышать голос профессионального диктора, который на немецком и английском языках читает краткую биографическую справку. Привожу ее в переводе на русский: «Не забудьте это имя! Пере Зейбер родилась в 1872 году в Шавли/Шяуляе, городе на территории современной Литвы. Она была швеей, ее мужа звали Симон. В июне 1941 года ее родной город заняли немецкие войска. Эсэсовцы и литовские коллаборационисты немедленно стали расстреливать еврейских детей, женщин и мужчин и хоронить их в братских могилах. Возможно, Пере Зейбер была одной из первых таких жертв, или позже ей довелось попасть в гетто. С тех пор от Пере Зейбер не осталось и следа. Ей было 69 лет.»

В 2005 году моя кузина Ноэми совместно с мужем Ашером Сегалом приехали из Бостона, где они тогда жили, во Францию. Там они взяли напрокат автомобиль «Пежо» и совершили на нем «марафон» протяженностью более двух тысяч километров от Парижа до Шяуляя, проехав по дорогам Европы через Францию, Бельгию, Германию, Польшу и Литву до города, в котором родилась Ноэми и где она в детские годы несколько раз была в гостях у обожавших ее бабушки с дедушкой. В Шяуляе, где Ноэми не была уже почти 70 лет, она легко нашла дом №215 на Вильнюс гатве, в котором она родилась и который сохранился, залечил раны, нанесённые ему войной и выглядит теперь превосходно. На обратном пути, из Литвы во Францию, Ноэми и Ашер на несколько дней остановились в Ольденбурге, где были желанными и дорогими гостями моей семьи.

А в 2017 году, когда начались целенаправленные и широкие поиски архивных документов по истории семьи Зейберов-Заксов, то запросы, направленные в архивы Вильнюса и Шяуляя, долго оставались без ответов. Но когда появилась возможность попасть в Литву, то мой внучатый племянник Сергей Заир-Бек с женой Ольгой выехали в Шяуляй. Они хотели хотя бы просто найти тот самый дом, где жили Семен и Паулина Зейберы и о котором есть упоминание в записях Ноэми, и узнать хоть что-нибудь о пребывании Зейберов и Заксов в городе. По приезде в Шяуляй они сразу же пошли в муниципальный архив. И о удача! Приветливые сотрудницы архива быстро отыскали и принесли для просмотра нужные архивные документы. И практически сразу удалось найти в них то, что искали: Зейберы жили на Вильнюс гатве, дом №215. По иронии судьбы этот дом расположен как раз напротив здания архива. Кроме того, были найдены документы по зданиям и складам, которые принадлежали фирме Бориса Закса, а также сведения о других родственниках. Сергей и Ольга пробыли в Шяуляе недолго, но сумели узнать и увидеть многое. В частности, они побывали на территории еврейского кладбища, которое не сохранилось, остались только отдельные надгробья. Посетили они и бывшее Шяуляйское гетто. Очень небольшое по размерам, но в нем нацисты собрали все еврейское населения города и окрестных деревень, всего около 6 тыс. человек. Это гетто просуществовало до 1944 года, а затем оставшихся в живых нацисты и их пособники угнали в концлагерь Штутгоф и там убили. В живых остались немногие...

Как стало известно позже, Холокост унес жизни 93% шяуляйских евреев. А всего в годы немецкой оккупации Литвы нацистами и коллаборационистами было убито около 200 тыс. евреев, что составляет около 95% от всего количества евреев, проживавших в Литве до начала войны.

Муля

Часть 13

При работе над этим и следующим очерком были использованы данные проекта «Последний адрес», в частности, материалы, подготовленные для этого проекта уже не раз упомянутым ранее моим внучатым племянником Сергеем Заир-Беком.

Самуил Маркович Закс-Гладнев родился 24 августа 1884 г. в Санкт-Петербурге в семье богатого купца и фабриканта Маркуса Закса, который владел бандажной фабрикой и магазинами корсетов, граций, бандажных изделий и другого специального белья. (Фото 1) Благодаря ему в России появились женские «грудодержатели» (бюстгальтеры) по парижским образцам. Муля и его сестра Ципора рано остались без матери Рахили Закс: она умерла вскоре после рождения дочери. Для Маркуса это был страшный удар, от которого он так никогда и не оправился. После окончания Реформатского училища в Петербурге Самуил уехал в Германию, чтобы продолжить там своё образование. В автобиографии он указывал, что немецким языком владеет так же свободно, как и русским.

В Германии Закс изучал работы левых немецких экономистов и философов и среди них – Маркса. Позже в автобиографии он напишет, что «пришел к научному социализму и к рабочему классу... главным образом в результате изучения... марксистской литературы и, прежде всего, сочинений самого Маркса». Закс с головой окунается в эту новую для него реальность. В Германии, а потом в Швейцарии, он знакомится со всеми крупными фигурами российской социал-демократии: Плехановым, Аксельродом, Троцким, Каменевым, Луначарским, Мартовым, Даном. В 1904 г. он вступил в РСДРП, примкнув к ее меньшевистскому крылу, и одновременно активно сотрудничал с немецкими социал-демократами Р.Люксембург, А.Парвусом, К.Каутским и др., участвует в распространении меньшевистской «Новой Искры» за границей. Закс стал работать в немецких социал-демократических газетах и тогда же вступил в Германскую социал-демократическую партию. В Германии Закс известен под именем Фриц Штурм, о нем имеется статья в немецкоязычной Википедии и ряд других публикаций. В России же, как и у многих революционеров, у него появились партийные клички — Александр и Хома Брут. Как публицист, он печатается под именами И.И.Гладнев и И.И.Гладышев. Гладнев, один из его литературных псевдонимов, «приклеился» к его настоящей фамилии, и в истории он остался под двойной фамилией Закс-Гладнев.

Революция 1905 года серьезно повлияла как на его мировоззрение, так и на его судьбу. Закс возвратился в Петербург и начал работу в низовых партийных ячейках в Нарвском районе. Сам ход событий подтолкнул его к большевикам, и в 1906 г. он стал членом РСДРП(б). В Петербурге он познакомился с одним из наиболее авторитетных теоретиков-экономистов большевиком Александром Богдановым, а потом, через него, с Лениным и Крупской. Отныне Закс – профессиональный революционер, стоящий у основ создания большевистской партийной и, в дальнейшем, советской печати. Он участвовал в создании и издании газет «Звезда», «Правда» и единственного легального журнала большевиков «Вопросы страхования». Активно работал Закс также и в ряде других партийных издательств, в частности, в издательстве «Прибой», которым руководила, в том числе, сестра Ленина Анна Ульянова-Елизарова. Издательство работало до 1914 г., а потом было закрыто, но позже оно еще всплывет в судьбе Закса.

Пожалуй, связь Самуила с Зиновьевым (Радомысльским) и его семьей стала для Закса-Гладнева фатальной. Это были не просто товарищеские отношения. Брат Зиновьева, например, работал приказчиком на фабрике Маркуса Закса, который передал практически все дела по управлению бизнесом Муле. Как известно, Григорий Зиновьев был ближайшим соратником Ленина, вторым человеком в партии большевиков до революции, а после нее возглавлял Петроградскую парторганизацию и Исполком Коминтерна. Одно время он считал себя преемником Ленина, но Сталин переиграл его и в конце концов уничтожил. С Зиновьевым, его второй женой Златой Лилиной и ее братом Ильей Ионовым Закс очень тесно работал и до, и после революции. А к самому Зиновьеву он относился с большим уважением и активно его поддерживал. Сестра же Григория Зиновьева, Рива-Лея Ароновна Радомысльская, стала первой женой Самуила Марковича. В 1911 г. в Сестрорецке у них родился сын Рафаил.

Заксу-Гладневу принадлежала важная роль в финансовых операциях большевиков перед революцией. Семен Ляндрес, советский государственный деятель, организатор издательского дела и, кстати, отец Юлиана Семенова, так оценивал роль Закса: «...его выдающиеся организаторские способности и навыки конспиративной работы сделали его важной фигурой для решения задач партии. С возвращением Закса из поездки в Германию в 1910 г. он стал одним из наиболее доверенных людей Ленина в Петербурге... Он, в том числе, контролировал финансирование всех большевистских изданий в городе в то время, используя свои обширные деловые связи для дела революции».

В 1914 г. Закса-Гладнева выслали в Варшаву под гласный надзор полиции, но уже в 1915 г. он возвратился в Петроград, где его вновь арестовали. На этот раз он сидел в крепости по приговору суда целый год: с марта 1915 по март 1916 г. И вновь не без помощи отца Муле удалось избежать более сурового наказания, а, по признанию самого Закса, год в крепости позволил ему не попасть под призыв в действующую армию. После освобождения он активно работал в большевистских издательствах, а после Февральской революции — в низовых партийных ячейках.

В августе 1917 г. по решению ЦК Закса направили в Украину (в Елисаветград и Николаев) для партработы и организации партийной печати. Вообще, вся история Закса-Гладнева в предреволюционный и послереволюционный период – это классическая история профессионального революционера, которого партия все время перебрасывает с одного важного на другой, еще более важный, участок работы. Далее он – политкомиссар Южного фронта. В автобиографии Закс-Гладнев, описывая свое участие в организации обороны Херсона весной 1918 г., отмечал, что там ему чудом несколько раз удалось избежать гибели. Когда в мае 1918 г. он добрался до Москвы, его встретили как воскресшего из мертвых, так как в белых газетах Крыма о нем сообщали как о погибшем. А дальше – снова работа на тех постах, на которые посылало ЦК, в том числе, заведующим канцелярией и потом замнаркома финансов под началом Григория Сокольникова.

С декабря 1918 г. по май 1920 г. в биографии Закса-Гладнева снова весьма интересная и загадочная страница: опять работа в Германии, но теперь, фактически, нелегальная. Сам он о ней пишет достаточно кратко, упоминая, что стоял у истоков создания Германской компартии в декабре 1918 г., занимался организацией партийной печати и пытаясь организовать германскую революцию наподобие российской. Однако эти попытки успехом не увенчались.

Вряд ли Закс действовал в Германии без контроля со стороны руководства РКП(б). В дальнейшем, связи партии большевиков с дружественными зарубежными партиями и отдельными левыми группами осуществлялись по линии Коминтерна, созданного в марте 1919 г. и Исполкомом которого руководил Зиновьев.

В феврале 1920 г. Закса-Гладнева арестовыли во время конференции КПГ в Ганновере, а в мае выслали из Германии. Вернувшись в Россию, он сразу включился в организацию II конгресса Коминтерна, редактируя и готовя к публикации работу Ленина «Детская болезнь левизны в коммунизме». Вскоре он становится заведующим Госиздатом вместо тяжело заболевшего Воровского, а затем его направили за границу, чтобы там организовать издательскую работу для РСФСР, назначив представителем Госиздата за рубежом. Однако, по мнению ряда историков, причиной перевода Закса был его конфликт с Максимом Горьким, в котором Ленин принял сторону писателя.

В 1921-1923 гг. Самуил Закс-Гладнев занимался организацией партийной печати в Харькове, а затем переехал в Петроград, где возглавил издательство Петроградского губкома «Прибой». Одновременно он был назначен ответственным редактором газеты «Петроградская правда» (с 31.01.1924 — «Ленинградская правда») и редактором «Красной газеты». Видимо, примерно тогда же он женился вторым браком на совсем ещё юной Ирме Рихтер, немке из Дрездена, и в 1923 г. у них родился сын Володя. Пожалуй, именно этот период работы станет для Закса роковым, ведь «Ленинградская правда» была рупором так называемой «левой оппозиции», которую возглавлял его бывший шурин Григорий Зиновьев. После смерти Ленина, в 1924-1925 гг. шла острейшая борьба между Сталиным, Троцким, Каменевым и Зиновьевым за лидерство в партии, которая фактически завершилась разгромом оппозиции на XIV съезде РКП(б) в декабре 1925 г. И одним из символов этого разгрома стало снятие Закса-Гладнева с поста ответственного редактора оппозиционной газеты. В отличие от лидеров оппозиции, тем не менее, Самуил Маркович почти не пострадал: из партии его тогда не исключили и в ссылку не отправили.

«К высшей мере наказания...»

Часть 14

В 1926 г. Закса направили корреспондентом ТАСС в Вену, откуда он довольно скоро вернулся и стал ученым секретарем Института техники управления Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции. Однако летом 1927 г. Закс совершил еще одну роковую для себя политическую ошибку, подписав знаменитую Платформу 83-х, которая стала, по сути, последней попыткой организованного выступления Троцкого, Зиновьева и Каменева против линии Сталина. В автобиографии, которую Закс писал уже незадолго перед арестом, он попытался оправдаться за свой поступок, осудил Троцкого и Зиновьева. И опять же, в отличие от лидеров оппозиции, Закс не был исключен из партии, сослан или лишен работы, более того, он стал заведующим иностранным отделом ТАСС, проработав на этой должности три года. «Этой работой своей, а также довольно часто печатавшимися в тот период статьями я доказал партии, что совершенно порвал всякую связь с оппозицией и поставил крест на своих ошибках оппозиционного периода», — писал Закс в автобиографии.

Однако тучи над его головой продолжали сгущаться. Это вообще было иезуитским стилем сталинского руководства. Сначала человек был на высоком посту, потом начиналось его падение. Оно могло быть и быстрым, и очень постепенным, но главное – неотвратимым. Если постепенным, человека снимали с высокого поста, но не уничтожали, а отправляли на пост уже незначительный. При этом он видел, что его товарищей наказывали сильнее, а самым страшным наказанием было в тот момент исключение из партии. Тогда человек начинал каяться, оправдываться в содеянном, и его «прощали», могли восстановить в партии, поставить на более высокий пост, «поощрить» квартирой. А потом снова понижали, деморализуя, заставляя снова каяться и ждать еще более сильной опалы.

Так происходило и с Заксом. После трехлетней «амнистии» последовало перемещение на пост замзаведующего редакцией Малой советской энциклопедии (МСЭ) и работа в Институте красной профессуры. Однако основным ударом для Закса стало исключение из партии в 1931 г. с формулировкой «за протаскивание троцкистской пропаганды».

Его исключали из партии трижды и дважды в ней восстанавливали. После 1931 г. следующее исключение последовало в 1933 г. «за рассылку антипартийного циркуляра» и в 1934 году ‒ «за недостаточную борьбу с троцкистами и зиновьевцами». С 1931 по 1935 гг. Закс успел поработать, кроме редакции МСЭ, еще и на различных хозяйственных должностях. Казалось, он цеплялся за любую возможность доказать партии свою невиновность и пользу. При этом он был готов и к унизительной самокритике, дрожащей рукой выводя строки «Однако, моя дальнейшая работа... показала, что у меня, хотя, быть может, и подсознательно, ошибки, попахивающие «социал-демократическим уклоном в нашей партии» все же есть. Лишь недавно я пришел к тому выводу, что я должен усиленной работой на поприще печати исправить свои старые оппозиционные ошибки. Я пошел снова работать на издательском поприще и сейчас заведую отделом классиков и переводной литературы в Сельхозгизе».

Это последняя запись в автобиографии. К тому моменту Закс-Гладнев уже сломленный человек. В своем письме старшему сыну Рафаилу 26 января 1934 г. он писал: «За почти 30 лет... моей борьбы за рабочее дело, бывают моменты, когда я искренне жалею, что я не погиб в период «Звезды» и «Правды», в период июня-октября на Украине, в боях с австро-германцами в Николаеве и Херсоне или хотя бы в период германской революции 18-20 годов, когда случаев погибнуть было достаточно... Бывают моменты, когда я серьезно опасаюсь, что я не выдержу и этому ужасу без конца я положу конец для меня вовсе не ужасный. Твой старый и разбитый папа».

Приведу выдержку из письма Рафы отцу из архивного уголовного дела Рафаила Самуиловича Закса. На этом письме не указана дата, но, возможно, оно написано в конце 1934–начале 1935 г., вскоре после убийства Кирова и начала раскручивания серии арестов и судов над теми, кого НКВД арестовывало по подозрению в организации и соучастии в этом убийстве.

Вот, этот фрагмент: «Папа! Может ли быть пощада этим негодяям, убийцам Кирова? Я полагаю, что уже взяли в работу и тебя. Мы не раз говорили с тобой, я и сейчас считаю, что своей последующей работой после времен оппозиции ты далеко не сделал всего, что сделать был обязан. Поэтому, как бы ни сурова была партия к тебе теперь, после того, как она лишилась одного из своих любимых вождей, партия будет права. Мне тяжело писать тебе это, я помню все смягчающие обстоятельства, но я убежден, что это правильно. Под сильное подозрение взяли и меня... Папа, ты не падай духом, ведь каждый из нас в отдельности ничего не стоит. Революция – она выше всего. А самая суровая расправа с зиновьевцами или бывшими зиновьевцами нужна революции. Владика, если надо будет, я помогу вырастить и вырастить хорошим коммунистом. Самые хорошие приветы Владику и Ирме Владимировне. Крепко жму твою руку. Рафа».

Это — страшный документ эпохи, в котором сын оправдывает возможную расправу над отцом ради блага революции. Что же удивляться тому, что еще до суда газеты печатали резолюции собраний «трудовых коллективов», клеймящих «троцкистско-зиновьевскую банду» и призывающих к расправе над «изменниками Родины»?

Самуила Марковича арестовали 17 июля 1936 г. При обыске присутствовали дворник и Ирма, жена Закса. Были конфискованы книги, в том числе Троцкого, Зиновьева и Каменева, а также три папки с перепиской личного характера. Закса-Гладнева обвинили в активном участии «в контрреволюционной троцкистско-зиновьевской террористической организации». На допросе, проведенном 3 августа 1936 г., он «признает» свою вину. Протокол этого допроса – собрание ужасных признаний, оговоров и самооговоров. Закс признался в подготовке убийства Кирова, в участии «террористической группы», замышлявшей убийство Сталина, Ворошилова, Кагановича, делая это в каких-то нереальных нелепых подробностях. Нет никаких сомнений в том, как именно проводились допросы и составлялись протоколы и что творили с обвиняемыми чекисты в следственной тюрьме НКВД на Лубянке, чтобы добиться таких признаний. Материалы дела Закса-Гладнева вместе с материалами дел ряда других людей легли в основу обвинения Пятакова, Сокольникова, Радека, Серебрякова и других жертв большой политической игры Сталина, частью которой были постановочные Московские процессы, широко освещавшиеся не только в советской, но и в мировой прессе. Фамилию Закса несколько раз упоминал в своей обвинительной речи на Втором московском процессе прокурор А.Я.Вышинский, обвиняя его в том, что он якобы готовил теракт против Сталина. Суд над Заксом состоялся 7 марта 1937 года. Председательствовал на суде армвоенюрист В.В.Ульрих. Приговор: к высшей мере наказания. На следующий день Закс-Гладнев был расстрелян, тело его кремировано, а прах захоронен в общей могиле на Донском кладбище в Москве. Ему было 53 года.

Репрессии коснулись и других членов семьи Закса-Гладнева. Его первая жена Рива-Лея Ароновна Радомысльская была арестована практически одновременно с братом Григорием Зиновьевым в 1934 г. и приговорена к пяти годам лагерей. Уже там она была вновь осуждена, отбывала наказание в ряде лагерей, где и погибла. Вторая жена Закса, Ирма Владимировна Рихтер, как «член семьи изменника Родины», 26 марта 1938 г. была приговорена к восьми годам исправительно-трудовых лагерей, но в общей сложности провела в лагерях 15 лет, была освобождена лишь в мае 1953 г. Еще более трагична судьба старшего сына Самуила, Рафаила Закса. Он жил в Красноярске, будучи сосланным туда по делу промпартии, работал на инженерной должности в ЖКУ «Красмашстроя». Рафаил был задержан за месяц до ареста отца, 20 июня 1936 г., а в сентябре того же года был осужден Особым совещанием при НКВД СССР и приговорен к пяти годам лагерей. Уже в лагере против него возбудили новое дело, и в октябре 1937 г. приговорили к высшей мере наказания. Он был расстрелян 29 октября 1937 г. в Красноярске. Реабилитирован прокуратурой Красноярского края только в 2001 г. Судьба Владика, младшего сына Самуила, которому на момент ареста отца было всего 13 лет, неизвестна.

Решением пленума Верховного Суда СССР 26 августа 1990 г. приговор Заксу-Гладневу был отменен, а дело закрыто из-за отсутствия состава преступления. Самуил Маркович Закс-Гладнев был полностью реабилитирован.

Интересна история возникновения «из небытия» приведенных мною отрывков из писем Закса и его сына. В конце 2017 г. Ольга Варшавер, жена и соратник моего внучатого племянника Сергея Заир-Бека, о которых я неоднократно упоминал в своих предыдущих эссе, побывала в Красноярске и получила в местном отделении ФСБ доступ к архивному делу Рафаила Закса. Фотографировать документы не разрешалось, можно было только делать рукописные записи. И Ольга свершила маленький подвиг: за те несколько часов, которые ей были выделены, она от руки переписала письма, протоколы допросов, приговоры и другие материалы, находящиеся в деле. Таким образом, эти документы, представляющие большую историческую ценность, оказались в нашем распоряжении.

24 октября 2021 г. в Москве, на доме №13, расположенном в Армянском переулке, в котором до своего ареста жил с семьёй Закс-Гладнев, был установлен памятный знак «Последний адрес». Заявку на установку знака в Мемориальный проект «Последний адрес» подал дальний родственник Самуила Закса-Гладнева, мой внучатый племянник Сергей Заир-Бек.

Неунывающая Ноэми

Часть 15

Напомню читателям, что в 1922 г. (по другим данным, в 1923 г.) Рая уехала из Шяуляя (Литва), в котором в то время жила семья Зейберов, в Германию, где продолжила свое образование в берлинском университете. В 1926 г. Рахиль вышла замуж за своего старинного друга, студента университета Якова Гордина, который позже стал известен, как один из основоположников современной еврейской философии. Подробней о Якове Исааковиче Гордине и его судьбе было рассказано в очерке «С Монтессори по жизни». Через год, 3 июля 1927 г., у молодых супругов родилась дочь, которую назвали Ноэми. А произошло это событие в Литве, в Шяуляе, куда беременная Рая приехала к родителям. Скорее всего, роды прошли в больнице или в родильном доме, но, глядя на фото дома №215 на уже неоднократно упомянутой в предыдущих эссе Вильнюсской улице (Вильнюс гатве) в Шяуляе, Ноэми уверенно утверждала: «Я родилась в этом доме!» Вскоре Рая с новорожденной дочерью покинула родительский дом и вернулась в Берлин. Забегая немного вперёд, отмечу, что Рая с Ноэми приезжали в Шяуляй еще два раза — в 1936 и в 1938 гг.

Приход Гитлера и национал-социалистов к власти в Германии в начале 1930-х гг. не только, мягко говоря, усложнил жизнь евреев в этой стране, но и сделал её просто опасной. Ученики Якова Гордина, студенты берлинского университета, в котором он преподавал, предупредили его, что профессорское звание отнюдь не гарантирует защиту от нацистов. Они настояли на том, чтобы Яков с семьёй как можно быстрее покинули страну и перебрались во Францию. Но и пребывание Гординов в Париже было относительно непродолжительным.

Вскоре после того, как началась Вторая мировая война, Рахиль с дочерью Ноэми уехали в Болье-сюр-Дордонь, живописный городок на юго-западе Франции, в департаменте Коррез. Это была так называемая Вишистская Франция — коллаборационистский режим, возникший в Южной Франции после падения Парижа и поражения страны в войне. Яков покинул Париж только 17 июня 1940 г., всего за 5 дней до оккупации его вермахтом, а потом почти две недели он пешком добирался в Болье-сюр-Дордонь, где уже находились Рая и Ноэми. Вскоре Ноэми присоединилась к группе еврейских скаутов в небольшом городке Муассак, недалеко от Тулузы. Скауты, которым было от 8 до 18 лет, быстро научились избегать «разоблачения» их происхождения: они выучили протестантские гимны и создали специальную систему оповещения внутри группы в случае опасности. Все скауты выжили во время войны, но многие из них потеряли своих родителей. Гордины оставались в Болье-сюр-Дордонь до начала 1944 г., а затем нашли более надежное убежище в протестантском анклаве Шомарже, недалеко от Ле Шамбон-сюр-Линьон, где присоединились к небольшой группе руководителей еврейских скаутов. Местное протестантское население относилось к евреям благожелательно и всячески старалось защитить их. Поэтому Гордины теперь чувствовали себя в достаточной безопасности.

Вскоре после освобождения Парижа Гордины возвратились в столицу, однако они практически не имели средств к существованию и очень бедствовали. В это трудное для семьи время младший брат Раи Изя Зейбер, будучи офицером американской армии и находясь во Франции, сумел не только найти их в Париже, но и снабдить их всем
необходимым, в чём остро нуждалась семья: продуктами питания, одеждой, обувью, одеялами и др. Ноэми вспоминала, что она ещё очень долго носила армейские ботинки, которые раздобыл для нее дядя Изя. В это время Яков был уже тяжело болен, многие годы он страдал от сердечно-сосудистых заболеваний, а в августе 1947 г. состояние его здоровья резко ухудшилось, и он был доставлен на частном самолете в Лиссабон для срочной операции. Хотя эта операция и прошла успешно, но Яков не пережил послеоперационный период. Это был страшный удар для Раи и Ноэми, от которого они долго не могли оправиться. Несмотря на все трудности жизни в Вишистской Франции, Ноэми смогла в военное лихолетье посещать школу, а после окончания войны у семьи было достаточно средств, чтобы она смогла поступить в парижский университет Сорбонна. Проучившись там два года, Ноэми приехала в Америку, чтобы продолжить своё образование в Нью-Йоркском университете и получить там диплом психолога. Во время пребывания в Нью-Йорке Ноэми жила в семье кузена Раи Сэма Смита — его жены Сары и их дочерей Полетт и Мэрилин.

В конце 1950-х гг. Ноэми познакомилась с доктором Ашером Сегалом из Канады, специалистом в области общественного здоровья и эпидемиологических исследований. Как и Ноэми, Ашер проявлял большой интерес к Израилю и сионизму. Они поженились в 1960 году, а их свадьба состоялась в Монреале. Ашер работал профессором Бостонского и Гарвардского университетов, одновременно был членом Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ). Следующие почти сорок лет Ноэми провела в непрерывных поездках по миру, сопровождая мужа и помогая ему в реализации проектов ВОЗ, в частности, по контролю состояния здоровья евреев, переживших Холокост, по созданию медицинских школ в Египте и Израиле и многих других проектов. Неожиданный телефонный звонок от Ноэми мог раздаться почти из любой точки земного шара. Поэтому некоторые родственники называли ее популярным в свое время русским словом «спутник», имея в виду не только то, что Ноэми постоянно сопровождает Ашера во всех его поездках, но и то, что она непрерывно перемещается по миру. При этом Ноэми никогда не жаловалась на трудности походного быта, не унывала, всегда была улыбчивая, приветливая, доброжелательная.

Из-за болезни, перенесенной в юности, Ноэми не могла иметь детей. Уже после выхода на пенсию Ноэми и Ашер попеременно жили в одном из своих домов — в предместье Бостона Ньютонвилле или в израильской Беэр-Шеве.

В последние годы их жизни, примерно в 2014 г., когда здоровье супругов значительно ухудшилось, в частности, у Ноэми «отказали» ноги и, к тому же, она уже полностью ослепла, Ашер и Ноэми переехали из Беэр-Шевы в Мевасерет-Цион, жили в частном доме престарелых, где за ними был отличный круглосуточный уход. Ноэми умерла 9 апреля 2020 г. на 93-м году жизни. Несмотря на начавшуюся пандемию ковида, родственникам и друзьям удалось выполнить последнюю волю Ноэми и похоронить ее на еврейском кладбище в Париже рядом с могилой ее родителей — Рахили и Якова Гординых. На церемонии похорон, которая транслировалась из Парижа с помощью платформы Zoom, Ашер произнес удивительные слова: «Во многом эта церемония является праздником, а не только прощанием. Это празднование почти 60-летия нашей совместной жизни с Ноэми, и я бы рассматривал это скорее как праздник, чем как время слез. Время плача, безусловно, пришло, но оно расстворено в чувстве радости и удовлетворении от того, что мне посчастливилось быть вместе с Ноэми около 60 лет. И я бы предпочел, чтобы мы смотрели на это именно как на празднование того, что мы делали вместе все эти годы. И я надеюсь, что все наши друзья и родственники смогут так же отпраздновать годовщину своей свадьбы».

Ашер пережил супругу на два года, он умер 12 января 2022 г., на 93-м году жизни, как и Ноэми. Согласно его завещанию, похороны состоялись на парижском еврейском кладбище, рядом с могилой Ноэми, и тоже транслировались из Парижа с помощью платформы Zoom.

В заключение краткого эссе о жизни этой замечательной семьи хотел бы рассказать о моих встречах с Ноэми и Ашером. В моем детстве и отрочестве родители тщательно скрывали от меня семейную тайну, так что я не знал, что у моего отца было две сестры и брат, и вообще ничего не знал о его семье. Только в конце 40-х годов я узнал, что в Ленинграде живет младшая сестра отца Сусанна (Сузя). И лишь ещё через много лет я узнал от тети Сузи, что в Париже живет ее сестра Рая (Рахиль), у которой есть дочь Ноэми. В условиях «железного занавеса» и «всевидящего ока» КГБ было невозможно поддерживать связь с родственниками за границей вплоть до распада СССР. В 1995 г. мы с женой Риммой (Ревекой) и ее родителями эмигрировали в Германию. Почти чудом удалось узнать адрес и телефон Ноэми, я связался с ней, и она сообщила, что осенью 1997 г. будет в Париже. Я купил тур в Париж на это время, и там впервые встретил свою двоюродную сестру. Это была незабываемая встреча! Ноэми было уже 70 лет, но она была еще полна сил, энергии, доброжелательности, внимания, любви. А как лихо она водила автомобиль, ловко лавируя между «сумасшедшими» парижскими мотоциклистами! Там, в Париже, Ноэми рассказала мне историю семьи, о многом я узнал впервые, и всё это было для меня шоком.

В 2004 г. мы с женой ездили в Штаты, почти неделю гостили в Бостоне в доме у Ноэми и Ашера. Это тоже были незабываемые дни. Ноэми и Ашер окружили нас с Риммой заботой и вниманием, познакомили с прекрасным городом Бостоном и его достопримечательностями. А на следующий год, в 2005 г., возвращаясь из поездки в Литву, на родину Ноэми, они с Ашером заехали к нам в Ольденбург. И снова была замечательная встреча, такая по-родственному теплая и сердечная.

В последующие годы я поддерживал связь с Ноэми в основном только по телефону: писать она уже не могла из-за резкого ухудшения зрения. А потом связь практически прервалась, т.к. Ноэми уже не видела цифры на трубке и плохо слышала. В эти годы они с Ашером безвыездно жили в Израиле, а я получал о них лишь скудную информацию от моей кузины Дары из Штатов.

Моя последняя встреча с Ноэми и Ашером состоялась в 2017 г. Вместе с моим внучатым племянником Сергеем и его сыном Митей мы посетили Мевасерет-Цион в Израиле. Ноэми была уже очень больна, ничего не видела, почти не слышала, передвигалась на инвалидной коляске. Конечно, было очень больно видеть её такой, вспоминая «ту» Ноэми, полную сил и энергии, которая била из неё через край.

Четыре незабываемые встречи, каждую из которых я помню, как будто это было вчера!

«Гардемарины, вперед!»

Часть 16

В марте 1923 г., в Нижнем Новгороде, в семье Али-бека и Феоктисты (Феты) Заир-Беков родились мальчики-близнецы, которых назвали тюркскими именами Азат и Измаил. А через полтора года, в ноябре 1924 г., у них родился еще один сын, которого назвали Али. В то время Али-бек Заир-Бек работал в местном театре режиссером. Позже в этом же театре служила и моя мама, актриса Татьяна (Тина) Любина, она хорошо знала всю семью Заир-Беков, называла детей Алишка, Малишка и Зязя (или Азатик). Она мне много рассказывала о детстве ребят, моих сводных братьев. Например, о том, что Азат и Измаил были очень похожи друг на друга, так что многие их путали, в частности, школьные учителя. Правда, она узнавала их даже со спины. Несмотря на удивительное внешнее сходство, они были разными по характеру: Малиша был более мягким, ласковым, покладистым. Мама рассказывала мне много курьёзных историй, связанных с их сходством. К примеру, когда Азата вызывали к доске на уроке немецкого языка, то отвечать частенько выходил Измаил, который знал немецкий лучше брата. Был ещё случай, когда на спор Азат ходил на свидание с девушкой Измаила, а она не заметила подмены.

Братья хорошо учились в школе, занимались спортом и художественной самодеятельностью, у них было много друзей. Выросших на Волге, их постоянно тянуло к воде, в море, к большим кораблям, на океанские просторы. В 1938 году, когда близнецам было по 15 лет, они поступили в Горьковскую морскую спецшколу, которую окончили в 1941 г. и, выдержав огромный конкурс, поступили в Высшее военно-морское инженерное училище им. Дзержинского в Ленинграде, знаменитую «Дзержинку», кузницу инженерных кадров для советского ВМФ. Это училище в августе 1941-го было эвакуировано в г. Правдинск Горьковской обл., а в феврале 1942 г. — в Баку. Вскоре после непродолжительного курса молодого матроса курсанты попадали на фронт для прохождения так называемой «боевой практики». Азат и Измаил в составе роты морских пехотинцев в декабре 1941 г. были отправлены под Москву, где шли кровопролитные бои со рвавшимися к столице гитлеровцами. Всего в боях под Москвой принимали участие несколько бригад морской пехоты, в каждой из них изначально насчитывалось до 5 тыс. бойцов, из которых полегло до 80% личного состава. В середине декабря сложил там свою голову и Измаил. Он похоронен в братской могиле в деревне Борис-Глеб Клинского р-на Московской обл., в 23 км от Солнечногорска.

В мою память врезался яркий эпизод, когда почтальон принес письмо от первой жены отца Феты с известием о гибели Измаила, которому было только 18 лет. Письмо это пришло в село Илек Оренбургской обл., где жила наша семья, в январе или феврале 1942 г. Тогда я впервые увидел, как мой строгий и даже суровый папа горько плачет... Это письмо отец сохранил, а после его смерти бережно храню его я. Приведу обширный отрывок из этого письма, ставшего уже документом эпохи...

«Отец! Мы лишились прекрасного сероглазого сына. Малиша погиб от руки фашистских бандитов, погиб героем. Когда – я и сама не знаю. Похоронки нету. Я получила письмо от Зязи, они были все время вместе. Когда шли в атаку, Зязя бросился оказывать помощь раненому бойцу, гляжу, говорит, Измаил выпрямился во весь рост и тут же упал. Потом Азат опять пошел в атаку, и когда немцы отступили, он нашел убитого брата. Я, говорит, поклялся мстить... Даже числа не написал, когда Малиша погиб. Азатик пишет так: я не плачу, мама, а только сжимаю кулаки... Отец, я все дни не находила себе места, точно чувствовала: что-то должно случиться. Смерть такого сына у меня вырвала полсердца. Очень болит душа за Азата. Пиши, слезы меня душат, не могу. Фета»...

В 1948 г. Измаил был посмертно награждён медалью «За оборону Москвы». Эта награда была торжественно вручена его отцу Али-беку Заир-Беку в Харьковском облвоенкомате.

После битвы под Москвой, где он был ранен, и лечения в госпитале Азата откомандировали на Северный флот. Он служил на минных тральщиках, принимал участие в охране кораблей союзников и в других операциях. Награждён медалью «За оборону советского Заполярья». А об одном эпизоде из жизни Азата я узнал только незадолго до его кончины, что было связано с данной им подпиской о неразглашении в связи с особой секретностью этого события. Дело в том, что в ноябре 1943 г. в составе спецроты морских пехотинцев Азат был в охране советской делегации на Тегеранской конференции «большой тройки». Кто-то из больших командиров доложил Сталину, что в составе его охраны есть краснофлотец, который очень хорошо читает патриотические стихи, и вождь приказал вызвать к нему этого матроса. Азат прочитал Сталину и его окружению несколько стихов и, в частности, очень популярное тогда стихотворение Константина Симонова «Убей его!» («Если дорог тебе твой дом…»).

Так как Али был на год младше своих братьев, то он поступил в «Дзержинку» только в 1942-м, а до этого он тоже учился в Горьковской морской спецшколе. Поскольку училище им. Дзержинского с 42-го года находилось в Баку, то курсантов направляли на «боевую практику» в Каспийскую военную флотилию. Корабли этой флотилии в течение всей войны несли службу в иранских портах. Кроме того, флотилия организовывала противоминную оборону и прикрывала своими кораблями грузоперевозки, прежде всего, нефти из Баку, а также доставку грузов, поступающих по ленд-лизу из иранских портов. Отец рассказывал мне, что однажды ночью в штормовую погоду Али смыло волной с палубы в море, но, будучи хорошим пловцом, он сумел продержаться, пока его утром не заметили с корабля. Когда руки стали неметь от холодной воды, Али снял и выбросил часы — подарок отца. Это «купание» не прошло даром: Али «заработал» серьёзную болезнь, лечился в госпитале. В конце войны, когда училище возвратилось в Ленинград из Баку, они с Азатом оказались на одном курсе, т.к. Азат потерял год из-за ранения и лечения. После окончания «Дзержинки» они получили звание инженер-лейтенанта и дипломы инженеров по специальности «корабельная электротехника». Али получил направление на службу в Севастополь, а Азат — в Кронштадт.

В результате договоренности с союзниками, СССР получил по репарациям от Италии 45 кораблей, в том числе линейный корабль «Giulio Cesare», сразу же переименованный в «Новороссийск». Основным пунктом передачи кораблей была избрана Одесса, но часть кораблей, в частности, «Новороссийск» и подводные лодки, передавались Советскому Союзу в албанском порту Валона. Итальянские корабли находились в нерабочем состоянии, нуждались в серьёзном ремонте на судоремонтных предприятиях. Для наблюдения за проведением этих работ, приему кораблей от итальянцев и последующим переходом судов из Албании в Севастополь в Валону был направлен отряд особого назначения. В этом отряде в качестве специалиста по электротехнике был и инженер-лейтенант Алибек Заир-Бек. В конце февраля 1949 г. линкор «Новороссийск» и две подводные лодки в сопровождении танкера вышли из Валоны, а уже через четыре дня эта группа кораблей благополучно, без чрезвычайных происшествий и серьёзных поломок в пути, прибыла в Севастополь.

За эту операцию её участники получили правительственные награды, в частности, Али — боевой орден Красной Звезды. В 1950-е гг. он служил в Николаеве, был военпредом на Судостроительном заводе имени 61 коммунара, выпускавшем ракетные крейсера, большие противолодочные корабли, эсминцы, сторожевые корабли, подводные лодки.

После нескольких лет службы в Николаеве, Алибек был переведен в Севастополь, где в 1960-е гг. служил на кораблях Черноморского флота. В 1966 г. у Алибека новое назначение: в Северодвинск Архангельской обл. Ещё в 1950-е гг. местный Судостроительный завод «Севмаш» было решено перевести на строительство атомных подводных лодок, и в скором времени он стал главным предприятием СССР по производству стратегических подводных лодок, а город Северодвинск — центром советского атомного судостроения. Здесь был создан учебный отряд атомных подводных лодок, а Алибек назначен его начальником. С тех пор 20 лет своей жизни капитан первого ранга Алибек Заир-Бек отдал этому отряду и самому городу. Говорили, что когда он выслужил уже все сроки и по правилам его должны были уволить в отставку, адмирал Сергей Горшков, Главнокомандующий ВМФ СССР, знавший его ещё по службе на Черноморском флоте, сказал: «Служи, Алибек, пока желание есть и здоровье позволяет...» И он служил до 62 лет, уволился только в 1986 г. Этот флотский «долгожитель», как называли его сослуживцы, был не только строгим и требовательным командиром, но и заботливым боевым товарищем, талантливым организатором и воспитателем молодых подводников.

«Будут внуки потом, всё опять повторится сначала...»

Часть 17

После окончания «Дзержинки» в 1948 г. Азат получил назначение в Кронштадт, на Балтийский флот. Но еще будучи слушателем 5-го курса, он женился на своей довоенной подруге нижегородке Людмиле Хряпуновой, уже окончившей к этому времени Горьковский мединститут и ставшей врачом-фтизиатром. В сентябре 1948 г. в молодой семье родился первенец, которого назвали Измаилом в честь погибшего на войне брата, а в 1954 г. — второй сын, Сергей.

Здесь я хотел бы немного отвлечься от рассказа об этой семье и отметить, что у Азата и Али примерно в этот период началось негласное соревнование между собой: Азат женился, и Али сразу же решил не «отставать», Азат получил очередное звание, а Али — ещё нет. Как я понимаю, у Али было проявление «синдрома младшего брата». Между тем, вскоре после свадьбы старшего брата, Али женился на 20-летней ленинградке Вере Барковой, и в 1949 г. у них в Севастополе родилась дочь Марина, а в 1951 г. — уже в Николаеве, сын Владимир.

Но вернемся к Азату. Он проходил службу на легендарном линкоре «Октябрьская революция», входящем в состав Балтийского флота. В августе 1948 г., ко Дню ВМФ, газета «Комсомольская правда» посвятила целую страницу этому военному кораблю под заголовком «На краснознаменный флаг — смирно!». На одной из иллюстраций к статье был сфотографирован Азат Заир-Бек с группой матросов у орудия главного калибра линкора, а в самой статье один абзац был посвящен молодому инженер-лейтенанту Азату Заир-Беку и его службе на знаменитом корабле. После службы в Балтийском флоте Азат прошёл специальное переобучение в Москве, и в начале 1950-х гг. был направлен в Феодосию в филиал военного НИИ, который занимался разработкой новых видов вооружений для морской авиации.

В Феодосии Азат прослужил около 10 лет, после чего был переведен в головной НИИ, расположенный в Ленинграде. Весь последующий период его жизни и жизни его семьи прошёл в городе на Неве. Его работа в НИИ была связана с государственными секретами, поэтому он, естественно, никогда не рассказывал о сути своей работы, а я ему, по понятным причинам, никаких вопросов, связанных с этим, не задавал.

Меня, конечно, интересовал вопрос, знает ли Азат историю нашей семьи, тайну происхождения отцовской фамилии и всё, что связано с этим. Но я не задавал ему «лишних» вопросов и не ставил в неудобное положение. Тем не менее, мне было ясно по отдельным репликам, что он что-то знал, хотя со мной об этом никогда напрямую не говорил. Лишь однажды, уже в конце 1970-х гг., после очередного вояжа Сусанны в Париж к сестре Рае, я спросил Азата, не «вредят» ли ему такие родственники. На что он мне ответил, что спецслужбы его постоянно проверяют, и они знают, что никаких контактов с родственниками за границей у него нет.

Как мне рассказывал мой племянник Владимир, сын Али, его отец якобы вообще не знал о том, что у него есть родственники за границей, и даже за это пострадал: несмотря на его заслуги как начальника учебного отряда атомных подводных лодок в Северодвинске, представления его к званию контр-адмирала и к почетному званию героя соцтруда были отклонены с резолюцией «неискренен». Эти документы Владимир якобы видел сам. Вообще я думаю, что «органы» всегда всё знали ещё со времён, когда нашли Моню в Нижнем, но братьев не трогали и доверяли им секреты как участникам войны и многократно проверенным людям.

Сергей Заир-Бек, внук Азата и мой внучатый племянник, которого я уже неоднократно упоминал в этой серии эссе, рассказывал мне, что про родственников за границей он иногда слышал в доме у деда, но без подробностей, только то, что они есть, а один раз Азат даже резко прервал разговор, когда кто-то упомянул о его дяде, живущем в Штатах. При этом младший сын Азата, Сергей, т.е. дядя Сергея-младшего, говорил, что связь с этими родственниками Азат никогда не поддерживал.

Старший сын Азата, Измаил, как и его жена Елена, урожденная Иванова, в 1971 г. окончили географический факультет Ленинградского пединститута имени А.И.Герцена. После завершения учёбы Измаил работал учителем географии в школе. Потом стал географом-экологом, защитил диссертацию, участвовал в изучении последствий аварии на ЧАЭС, ездил в Припять. Предполагают, что он там получил большую дозу радиации, по возврашении из 30-километровой зоны у него вскоре стали проявляться болезненные симптомы, в частности, сильно выпадали волосы. В 90-х гг. он работал на гидротехническом факультете в Политехническом институте, ныне — Санкт-Петербурский политехнический университет им. Петра Великого («Политех»), вплоть до своей кончины от повторного инфаркта в мае 2001 г.

Младший сын Азата и Людмилы (Люси), Сергей, после окончания школы учился в Ленинградском кораблестроительном институте, потом работал на ленинградских предприятиях. Он умер от инфаркта в 1999 г. Сергей не был женат и детей у него не было. Для Азат смерть Сергея была страшным ударом, ведь Сергей жил вместе с отцом, а Люся перед своей смертью в 1979 г. просила его не оставлять Сережу. Сергей был похоронен на кладбище «Марьина роща» в Нижнем Новгороде, рядом с могилами своей мамы и бабушки Феты.

У Измаила и Елены — двое детей, Сергей и Андрей. После окончания школы старший сын Сергей (родился в 1971 г.) в 1988-1993 гг. учился в альма-матер родителей — на географическом факультете Ленинградского пединститута им. Герцена. Работал учителем и консультантом в школах Петербурга, в Академии российского балета им. А.Я.Вагановой, в 1997 г. защитил диссертацию на соискание ученой степени «кандидат педагогическиз наук». В 2000 г. переехал из Петербурга в Москву, работает в Высшей школе экономики, доцент, эксперт в области систем образования. Сергей женат на известной переводчице англоязычной прозы и драматургии Ольге Варшавер. У супругов — сын Дмитрий (2001 г. рожд.), руководитель правозащитного проекта «Первый отдел», специализирующегося на делах о госизмене и шпионаже.

25 января 2008 г. произошла трагедия: на переходе «зебра» у своего дома в Питере Азат был сбит грузовой машиной. Человек, прошедший всю войну, с первого до последнего дня, отдавший всю свою жизнь служению Отечеству, погиб в мирное время по вине шофёра-лихача. Он скончался на месте, не дожив двух месяцев до своего 85-летия. Прощание с капитаном первого ранга Азат-беком Заир-Беком проходило в большом зале питерского крематория. Были отданы воинские почести: в сопровождении почетного караула в зал внесли военно-морской флаг, за стеклянным витражом во дворе был выстроен взвод курсантов-автоматчиков, которые произвели прощальный салют из трех залпов. Урну с прахом Азата перевезли в Нижний Новгород и захоронили рядом с могилой его матери Феты, жены Люси и младшего сына Сергея на кладбище «Марьина роща».

Капитан первого ранга Алибек Заир-Бек умер в 2003 г., его жена Вера пережила мужа на 8 лет. Оба они похоронены на городском кладбище в Севастополе. Трагична судьба сына Алибека и Веры, Владимира Заир-Бека. Выпускник факультета международных экономических отношений знаменитого МГИМО, он с 1978 по 1997 гг. работал преподавателем, затем старшим преподавателем, а после защиты кандидатской диссертации — доцентом кафедры экономической теории в этом институте. Он — доктор экономических наук, профессор, академик РАЕН, академик Академии социального образования. Владимир ушел из жизни 24 августа 2018 г. при невыясненных обстоятельствах.

Его жена Людмила Романова — доцент, заместитель завкафедрой экономической теории в МГИМО. Сын — Владимир Романов, студент факультета международных экономических отношений МГИМО.

Непроходящая обида

Часть 18

В тревожное военное время конца 1941 года Изя и его жена Роза находились в подмандатной Палестине. Предвидя возможное нападение Японии на Америку и, таким образом, втягивание ее в мировую войну, правительство Соединенных Штатов не могло, тем не менее, гарантировать безопасность своим гражданам в Палестине, и им было предписано покинуть страну. Более того, Роза в то время была беременной, и врачи рекомендовали ей вернуться в США по медицинским соображениям. Поэтому Роза немедленно покинула Палестину и с большими сложностями, кружным путем через Сингапур, преодолев более 23 тыс. км, возвратилась в Штаты, где 24 января 1942 г. в Манхэттене, Нью-Йорк, благополучно родила дочь, которую назвали Эллен Дара. Правда, имя «Эллен» использовалось в семье только до четырехлетнего возраста Дары.

По причинам, подробно изложенным в десятой части этого цикла очерков, Дара росла без отца, жила с матерью, сначала в съёмной квартире в Нью-Йорке вместе с родственниками Розы — тётей Лили Собер-Шварц и дядей Сэмом Шварцем, а затем они купили дом в городе Уайт-Плейнсе, штат Нью-Йорк. Дара с большой теплотой и благодарностью вспоминает Сэма и Лили, которые очень помогли им с Розой в первые годы, когда они жили все вместе. Именно тетя и дядя привили Даре, по её собственным словам, чувство любви к семье.

Интересно, что тётя Лили сочувствовала сионистскому движению и жертвовала крупные суммы на поддержку больниц и многие другие проекты в Израиле.

В 1947 г., когда Роза смогла найти работу учительницы английского языка в средней школе на Манхэттене, они с Дарой переехали туда, сняв квартиру, в которой жили уже до окончания Дарой учёбы в колледже. Напомню читателям, что Роза — дочь младшего брата Семена Зейбера, Касриеля (Каспера) Собера (так трансформировалась его настоящая фамилия в Южной Африке), эмигрировавшего из Литвы в ЮАР (Кейптаун). В это время Каспер жил уже в Америке, а его жена Сара умерла, когда Даре было шесть недель, так что она свою бабушку по материнской линии не может помнить. А вот о дедушка Каспере, с котором она виделась в основном во время летних каникул, у нее сохранились самые теплые воспоминания. Её дедушка и бабушка по отцовской линии, Семен и Паулина Зейберы, погибли в Литве за полгода до её рождения.

Можно понять психологическое состояние брошенной мужем Розы и непроходящую обиду на отца девочки Дары, детство которой было омрачено безотцовщиной и непростым материальным положением семьи. Правда, по бракоразводному соглашению Изя Зейбер ежемесячно выплачивал алименты на воспитание дочери, а позже — частично оплачивал ее обучение в колледже.

Как рассказывала мне сама Дара, ей посчастливилось с 1951 по 1954 гг. учиться в известной школе High School of Music and Art в Манхэттенне, где, в дополнение к обычным общеобразовательным дисциплинам, она изучала основы музыки и изобразительного искусства, что оказало серьёзное влияние на её дальнейшую судьбу. Затем, с 1955 г. она училась в Connecticut College for Women, частном гуманитарном колледже, расположенном в городе Нью-Лондон, штат Коннектикут.

После окончания колледжа в 1958 г. Дара работала учителем изобразительного искусства в Нью-Йорке, затем художником и исполнительным секретарем Гильдии художественного творчества в Литл-Сильвере, штат Нью-Джерси, а также учителем для одарённых детей во Фрихольде, там же, в Нью-Джерси.

В 1960 г. Роза с Дарой посетили Израиль. Для Розы эта поездка была, несомненно, встречей с юностью через четверть века, воспоминанием о тех временах, когда были счастье и любовь, когда её жизнь была прекрасна и казалось, что это продлится вечно... Вместе с тем, пребывание в Израиле было постоянным напоминанием о предательстве мужа и о большой семейной трагедии. Ципора Закс была еще жива и очень разволновалась, увидев Розу с уже взрослой дочерью. Любопытно, что Ципора сохранила какую-то посуду и даже очки, принадлежащие Розе. Эти вещи она брала с собой каждый раз, когда переезжала в другой дом. Она надеялась, что Роза однажды сможет вернуться за ними...

Эта поездка в Израиль была очень интересной и содержательной. Дара смогла увидеть там многое, о чём раньше только читала или слышала: Иерусалим, Тель-Авив, Масада, Голанские высоты, Мертвое море, Галилейское море, верблюды, пустыня и... необычайно вкусная еда. И ещё необыкновенное чувство того, что люди в Старом городе Иерусалима, на набережной Тель-Авива, просто на улице любого израильского городка, все они, вероятно, евреи. И это было замечательное чувство.

В июне 1962 г. в Нью-Йорке Дара вышла замуж за Мартина Перфита, который работал в Совете по образованию Нью-Йорка, сначала учителем, а затем менеджером по делам школ для учащихся с особыми потребностями.

В семье Перфит двое детей – сын Миха (родился в 1966 г.) и дочь Тамар (родилась в 1971 г.). Сын работает в фирме Universal Studios Food services в Калифорнии, а дочь Тамар, юрист по профессии, имеет адвокатский праксис в Бангоре, штат Мэн.

Во время своих отпусков Дара с Мартином постоянно совершали интереснейшие туристические поездки, география которых очень широкая: это и путешествие по Европе, и поездки на Аляску, в западную Канаду, Калифорнию, Ньюфаундленд и во многие другие замечательные места.

Выйдя на пенсию в 2001 г., Дара и Мартин переехали из Нью-Йорка в штат Мэн, расположенный в северо-восточной части США на границе с Канадой и известный своими уголками первозданной природы. Этот штат полюбился Даре и Мартину за красоту природы и значительно более спокойный темп жизни, чем в Нью-Йорке. Кроме того, им хотелось быть поближе к дочери Тамар и ее семье, которая уже жила в г. Бангоре, штат Мэн. Сейчас семья Перфит живёт в собственном доме, расположенном в живописной местности в городке Авалон Хэмпден, пригороде Бангора.

Но и находясь на пенсии, Дара не сидит сложа руки, активно ведет общественную работу, занимается разработкой различных программ для пожилых людей, участвует в жизни местной еврейской общины.

Долгое время мы с Дарой поддерживал связь друг с другом только путем переписки по электронной и обычной почте, а моя первая личная встреча с ней состоялась в мае 2004 г. при следующих обстоятельствах. В тот год мы с женой Риммой совершили долгожданную поездку в Соединенне Штаты. Жили в пригороде Бостона Ньютонвилле, в уютном доме Ноэми и Ашера, наслаждались чудной природой окрестных мест, знакомились с достопримечательностями штата Массачусетс. В один из дней Ноэми организовала для всех нас семейную встречу. Совершив 250-мильный «марш-бросок» из штата Мэн в Массачусетс на машине, Дара и Мартин прибыли в Ньютонвилль, где и произошла встреча кузенов семьи Зейберов. Дочь Раи Ноэми, дочь Изи Дара и сын Мони Якуб, две двоюродные сестры и их брат смогли наконец-то увидеться и обнять друг друга. Несмотря на языковые проблемы (Дара и Мартин не говорят по-русски, а мой английский оставляет желать лучшего), это была незабываемая встреча, по-родственному теплая и необыкновенно сердечная.

Когда в 2022 г. началось полномасштабное вторжение России в Украину и в Европу хлынул поток беженцев, спасающихся от ужасов войны, большая группа еврейских беженцев из Украины оказалась в Ольденбурге, небольшом городе на севере Германии. Местная еврейская община организовала для них благоустроенное общежитие на 40 мест, где исстрадавшиеся люди смогли наконец обрести мир, покой и добрую заботу о себе. Я рассказал об этом своей кузине Даре, и она близко к сердцу приняла проблемы и заботы еврейских беженцев, оказавшихся в Германии. Она не только пожертвовала солидную сумму на дальнейшее благоустройство этого общежития, получившего название «Бейт Ор хадаш» (Дом «Новый свет»), но и организовала публикацию обширного материала о работе ольденбургской общины и ее активистов на интернет-сайте Центра изучения Холокоста и прав человека штата Мэн.

Заканчивая этот очерк о моей кузине Даре, сделавшей так много для того, чтобы этот цикл эссе о семье Зейберов появился на свет, о чем я подробней расскажу в следующем очерке, отмечу лишь, что ее мать, Роза Зейбер, которая после того, как ее бросил Изя, так и не вышла замуж, умерла в 2003 г. на 97 году жизни.

Откуда «есть пошла» эта семейная сага?

Часть 19

Более 25 лет назад мой американский родственник Дэвид Рафаэль Зингер, «кузен второй ступени», как принято называть такое родство у американцев: он — внук Ханны (Анны) Зейбер-Фридман, родной сестры моего деда Семёна, заинтересовался историей своей семьи, решил составить генеалогическое древо Зейберов, а затем и описать семейную историю. Дэвид — известный архитектор из Калифорнии, автор многих проектов зданий по всему миру, кстати, мой ровесник, он родился в 1938 г. В результате его, не побоюсь этого слова, титанических усилий, им было собрано огромное количество всевозможных материалов, касающихся всех ветвей нашей семьи. Поразительные знания о Зейберах Дэвид накопил в результате многолетних поездок по миру, многочисленных интервью с родственниками, сбора документов, фотографий, семейных легенд и пр. В самом начале 2000-х гг. Дэвид по рекомендации моей кузины Ноэми Гордин-Сегал связался со мной и попросил рассказать всё, что я знаю об истории «российской» ветви Зейберов, а также прислать фотографии из семейного архива, уточнить некоторые даты и отдельные повороты судеб. Это была очень интересная переписка по электронной почте, которая длилась несколько лет. А в мае 2004 г., когда мы с женой Риммой гостили у Ноэми и Ашера в Бостоне, состоялся мой телефонный разговор с Дэвидом. Он сожалел, что не может из-за занятости в своей архитектурной мастерской прилететь из Калифорнии, чтобы встретиться с нами лично. Несмотря на определенный языковый барьер (Дэвид не говорил по-русски, а моих знаний английского было маловато), этот разговор получился по-родственному сердечным, тёплым и душевным.

Дэвид еще несколько лет после этого продолжал изучать судьбы семей Зейберов, оказавшихся «разбросанными» не только по разным странам, но и континентам. Выяснилось, что на сегодняшний день у нас есть родственники в Америке, Германии, России, Англии, Канаде, Австралии, Израиле и в Южной Африке. Дэвид оцифровал все собранные им данные и планировал написать книгу о Зейберах, однако его кончина в 2014 году после тяжелой болезни прервала эту работу. Через некоторое время после его смерти сыновья Дэвида, Гидон и Натан Зингеры, обратились к Бэрри Смиту, ещё одному «кузену» семьи Зейберов, и попросили его завершить начатую Дэвидом работу, воспользовавшись обширными материалами, собранными им за многие годы поисков. В октябре 2016 г. Бэрри завершил работу над фотокнигой «The Saiber Archive» («Архив Зейберов»). Один экземпляр этой книги он выслал мне, и теперь она постоянно находится у меня «под рукой». Книга альбомного формата, естественно, на английском языке, богато проиллюстрирована фотографиями из семейных архивов, в том числе уникальными. В ней приведены краткие исторические справки, имеется подробное генеалогическое древо всех ветвей семьи Зейберов, а в приложении — флэш-карта SanDisk. На карте записаны сотни первичных файлов с семейными историями, фотографиями и диаграммами генеалогического древа, а также два больших документа — дневник Каспера (Касриеля) Собера и история Ноэми Гордин-Сегал, рассказывающая о том, как ее семья пережила революцию в России и выжила в оккупированной нацистами Франции во время Второй мировой войны. На основе всех этих материалов и была создана эта уникальная книга.

Большой интерес представляет собой дневник Каспера Собера, рассказывающий, в частности, о периоде жизни большой семьи Зейберов в Холмогорах Архангельской губернии, куда семья в середине XIX в. была выслана властями царской России за препятствование рекрутированию своих сыновей в русскую армию. Большой раздел дневника относится к периоду англо-бурской войны в Южной Африке. Дневник был написан на идише, затем переведен на английский язык и перепечатан на пишущей машинке, а позже весь текст был набран Дарой Перфит на компьютере.

Структура «Архива» позволяет читателям ознакомиться с семейными историями каждой из ветвей семьи Зейберов на фоне исторических событий, относящихся к данному периоду времени, а также в «привязке» к стране проживания — Россия, Америка, Южная Африка и др. Каждой такой «ветви» автором-составителем посвящено по нескольку страниц текста с иллюстрациями.

Любопытно пояснение составителя книги Бэрри Смита о неодинаковом написании родовой фамилии семьи в различных документах. Он полагает, что разнообразная транслитерация кириллицы и еврейского алфавитов на латиницу привело к тому, что встречаются варианты: Saiber, Zeiber, Zaiber и даже Sober. Он также указывает, что сложные для восприятия американцами фамилии евреев-ашкеназов из восточной Европы, часто сокращались и упрощались иммиграционными чиновниками, так что Наховиц или Нахимсон могли стать просто Неллом, а Сметанский «превратиться» в Смита.

Мне давно хотелось записать историю нашей семьи. Это желание было «подогрето» осенью 1997 года, когда в Париже состоялась моя первая встреча с двоюродной сестрой Ноэми Сегал. Она рассказала мне тогда о неизвестных для меня страницах истории семьи Зейберов, некоторые из которых повергли меня тогда просто в шок. Потом была многолетняя переписка с Дэвидом Зингером, из которой я узнал ещё много нового и интересного. Незабывамые впечатления оставили встречи с моими кузинами Ноэми и Дарой. Обо всем этом я уже рассказывал в предыдущих очерках этой серии эссе.

Когда в феврале 2017 г. я получил от Бэрри Смита книгу «Архив Зейберов», то мое желание самому записать историю семьи вновь возросло. Дело в том, что я обнаружил в книге некоторые неточности и не совсем корректные разъяснения, Это, в основном, касалось истории именно «российской» ветви Зейберов, что можно объяснить недостаточными знаниями или искаженным восприятием специфики жизни в бывшем СССР. Я ни в коей мере не хотел бы обвинить или даже просто задеть моих дорогих американских кузенов. Несомненно, что «железный занавес», существовавший между нашими странами столько лет, дал о себе знать, и в этом причина недопонимания.

Однако материала для написания истории семьи мне всё же не хватало из-за большого количества «белых пятен» в биографиях моих родственников, в первую очередь, в биографии моего отца Али-бека Заир-Бека. Ситуация резко изменилась к лучшему, когда весной 2017 г. к делу подключился внучатый племянник Сергей Заир-Бек из Москвы, внук моего старшего брата Азата. Сергей настолько заинтересовался этим «проектом», что вызвался немедленно приступить к поиску. И дело, действительно, пошло с нарастающей скоростью, практически каждую неделю появлялись новые результаты.

Эрудированный, энергичный, инициативный, с творческим подходом ко всему, Сергей с энтузиазмом взялся помочь «проникнуть» в государственные архивы разных стран, а также осуществить широкий поиск во всемирной паутине, чтобы восполнить пробелы в наших знаниях о семье. В этом ему помогала его супруга, известный переводчик англоязычной прозы и драматургии Ольга Варшавер. Сергей и Ольга сумели привлечь к поиску десятки неравнодушных людей — архивистов, историков, работников общественных организаций и фондов. Ведь успех дела во многом зависит от правильно составленной заявки в архив или грамотно организованной встречи в учреждении. Несколько лет шли поиски в различных архивах Шяуляя и Иркутска, Москвы и Петербурга, Баку и Нижнего Новгорода, Берлина и Нью-Йорка, Вильнюса и Красноярска, Кейптауна и Риги, а также в других городах. Очень помогли своими воспоминаниями и фотоархивами мои кузины Дара Перфит из штата Мэн, США, и Ноэми Сегал из Израиля, недавно, к сожалению, ушедшая из жизни.

Уже когда я приступил к написанию семейной саги, у меня по ходу работы возникали вопросы, ответы на которые мне оперативно помогали найти Сергей, Ольга и Дара, хорошо «погруженные» в тему. А благодаря современным видам связи нужная мне дополнительная информация практически мгновенно оказывалась в моем распоряжении.

Я безгранично благодарен моим помощникам и соавторам за всё, что они сделали, так как без их вклада в «проект» этот цикл эссе о «российской» ветви семьи Зейберов врядли смог бы появиться на свет.

В заключительной, двадцатой, части цикла очерков «Всемирная история одной семьи» я расскажу о необычном продолжении проведенного поиска документов, связанных с историей семьи Зейберов-Заксов.

Завершая семейную сагу...

Всемирная истории одной семьи

Часть 20 и последняя

В самом конце 2017 г. Сергей Заир-Бек и его супруга Ольга Варшавер начали работу над пьесой «Плюс-минус сто лет», основанной на уже собранных к тому времени документальных материалах о семье Зейберов — письмах, архивных документах, воспоминаниях. Пьеса была закончена к весне 2018 г. Что же она собой представляет? Семейную сагу? Исторический детектив? Психологическую драму? Вероятно, и то, и другое, и третье. Даты закольцованы, люди перекликаются через столетие – и слышат друг друга, а расстрелянный в 1937 году Самуил (Муля) Закс-Гладнев, известный большевик с дореволюционным стажем, родственник героя пьесы Дамира, открывает ему тайну: оказывается, его истинная фамилия и национальность вовсе не те, с которыми он вырос и живет всю жизнь.

Хотя пьеса в значительной степени и документальная, она содержит и немало художественного вымысла, поскольку члены семьи Зейберов-Заксов, ставшие прототипами героев пьесы, уже ушли из жизни и ни на какие вопросы нам не ответят. Например, на вопрос о том, как и когда Соломон Зейбер стал Сулейманом Заир-Беком. Но зритель видит, на какую причудливую траекторию вывела этого человека его детская мечта о театре, о сцене...

Пьеса «Плюс-минус сто лет» была написана в рамках драматургической мастерской «Евреи в СССР: семья в большой истории», проводившейся в благотворительном фонде «Дом еврейской книги». Премьера спектакля по этой пьесе в формате читки, но с прекрасным музыкальным оформлением и показом документальных слайдов, состоялась 1 декабря 2018 г. в Москве, в Музее истории ГУЛАГа. Роли исполнили профессиональные актеры московских театров и сами авторы пьесы С.Заир-Бек и О.Варшавер, которые помогли актерам «оживить» на сцене своих героев. Премьера прошла с большим успехом и была тепло встречена зрителями.

Второй спектакль в формате читки или «читакль», как удачно назвала такой метод представления пьесы Ольга Варшавер, проводился в мае 2019 года на Еврейской образовательной конференции «Лимуд» в Москве. Тогда на «читакль» пришла известная писательница Людмила Улицкая, что было для его участников большой честью. Следующий «читакль» состоялся в 2020 г., в здании Центра еврейской общины Латвии в Риге, а исполнителями ролей были артисты из Латвии. Еще один «читакль» был проведен 24 октября 2021 г., в день установки знака «Последний адрес» на доме, в котором жил перед арестом Самуил Закс-Гладнев. Читка состоялась в московском ресторане «Петрович». А последний, уже пятый, «читакль» прошел совсем недавно, 20 августа 2023 г., в здании Юрмальской синагоги в Латвии. В «читакле» участвовали актеры рижских и московских театров и авторы пьесы Сергей Заир-Бек и Ольга Варшавер. И это представление пьесы «Плюс-минус сто лет» прошло с аншлагом и было доброжелательно встречено взыскательной юрмальской публикой.

Когда мы занимались поиском документов о Рахили (Рае) Гордин, старшей дочери Зейберов, то обнаружили несколько брошюр и буклетов на французском языке. В них были собраны материалы, касающиеся многолетней работы Рахили в качестве руководительницы детского сада «Памяти Яакова» в Париже, который работает, кстати, до сегодняшнего дня по системе Монтессори. В одной из этих брошюра речь шла не только о жизненном пути Рахили Гордин, но и помещена ее большая теоретическая статья о работе детского сада, соединяющего традиции еврейского воспитания и принципы монтессори-педагогики. Сергей Заир-Бек ознакомил с этими материалами членов редколлегии московского журнала «Монтессори-клуб», которые просто пришли в восторг. В выпуске №3 этого журнала за 2017 год на шести страницах были опубликованы материалы о Рахили Гордин, в том числе переведенная на русский язык её статья. Приведу обширную цитату из редакционной статьи журнала, которая хорошо передает чувства редакции: «С волнением мы готовили эту статью для нашего журнала. Произошло настоящее журналистское расследование, благодаря эксперту Высшей школы экономики Сергею Заир-Беку и его двоюродному деду Якубу Заир-Беку. Из их архива мы узнали, что не одна Ю.И.Фаусек была российской ученицей и последовательницей Марии Монтессори. В их роду есть самоотверженная Рахиль Гордин, родившаяся и выросшая в России ХХ века, получившая по сути, два высших образования — на Высших женских Бестужевских курсах и в Психоневрологическом институте в Санкт-Петербурге, окончившая 16-й международный учебный курс М.Монтессори в Риме и до последнего дня своей жизни работавшая монтессори-учительницей в разных странах мира».

Мемориальный проект «Последний адрес» – это гражданская инициатива в России, направленная на увековечивание памяти о людях, ставших жертвами политических репрессий в СССР. Результатом такой инициативы стало размещение персональных мемориальных знаков единого образца на фасадах домов, адреса которых стали последними прижизненными адресами жертв государственного произвола в годы советской власти. Основополагающий принцип этого проекта – «Одно имя, одна жизнь, один знак».

24 октября 2021 г. в Москве, на доме №13, расположенном в Армянском переулке, в котором до своего ареста жил с семьёй профессиональный революционер, старый большевик Самуил Маркович Закс-Гладнев, был установлен памятный знак «Последний адрес». Заявку на установку знака в проект «Последний адрес» подал Сергей Заир-Бек, дальний родственник Закса-Гладнева. В левой части таблички располагается небольшое квадратное отверстие, через него видно голую стену дома, к которой прикреплён знак. Оно вызывает ассоциацию с пропавшей из альбома фотографией и символизирует пустоту, потерю, образовавшиеся после гибели человека. К сожалению, осенью 2023 г. табличка в память Закса-Гладнева была сорвана, и это отнюдь не единичный случай в Москве. Создатели проекта пока не могут оценить, сколько памятных знаков сняли, и намерены провести ревизию. Активисты уверены, что происходящее — явно спланированная акция неизвестных экстремистских сталинистских организаций и атака на структуры правозащитного центра «Мемориал», внесенный в России в реестр иностранных агентов и ликвидированный решением суда.

И, тем не менее, уже в декабре 2023 г. руководство проекта «Последний адрес» сумело оперативно восстановить табличку в память С.М.Закса-Гладнева, Какого-либо специального памятного мероприятия не проводилось, лишь небольшая гуппа активистов вновь установила табличку на доме №13 в Армянском переулке Москвы, а Сергей Заир-Бек дал интервью голландскому телевидению, которое вело съемку.

Как можно видеть, поиск родовых корней и документов о жизни и деятельности семьи Зейберов-Заксов и их потомков привели, в том числе, к неожиданным результатам, и из частной инициативы превратились в общественную акцию.

* * *

Некоторые читатели спрашивают меня, почему я ничего не рассказываю о себе, ведь я тоже Зейбер и имею, мол, право на отдельное эссе. Во-первых, рассказывать о себе мне как-то не очень удобно. Во-вторых, я прожил жизнь обычного советского инженера, ничего героического не совершил, государственных наград не имею, разве что медаль «Ветеран труда», но это же не за заслуги, а за «выслугу».

Могу лишь добавить, что вырос я в театральной семье. Вся жизнь моего отца, Али-бека Заир-Бека, была связана с театром. Моя мама, Татьяна Любина-Либакова, была театральной актрисой. Ещё со школьной скамьи я участвовал в художественной самодеятельности, играл в любительских спектаклях. Окончив школу с золотой медалью в 1955 г., я мог поступить в любой вуз без экзаменов, но меня тянуло в театральный институт, причем не на актерский или режиссерский факультет, а на театроведческое отделение. Но этому категорически воспротивился отец, у него были на то свои причины, и я подчинился. Став студентом Политеха, я был конферансье в студенческом эстрадном театре, писал сценки, ставил миниатюры, был капитаном команды КВН. Хотя свою судьбу с театром я не связал, но, тем не менее, меня туда постоянно влекло. И уже на склоне лет, в эмиграции в Германии, я увлекся кукольным театром, и несколько лет был его руководителем, а также выступал, как актер, в детском театре «MARS».

Как уже знает читатель, мой отец когда-то отошел от еврейства, хотя был обрезан по еврейской традиции, знал идиш, иврит и еврейскую историю, окончил еврейскую гимназию в Петербурге. Я решил восстановить историческую справедливость, «замкнуть кольцо» и подтвердить свое еврейство, пройдя гиюр, что и было выполнено в 2021 г. Кроме того, я решил серьёзно изучить историю «российской» ветви семьи Зейберов и рассказать о ней «городу и миру». Все Зейберы были очень талантливыми людьми с драматическими и даже трагическими судьбами, свидетелями важнейших событий в мире за последние почти 200 лет: тут и участник «покушения» на Сталина, и человек, перевернувший женскую моду в России, и первая в России ученица самой Монтессори, и офицеры ВМФ СССР, занимавшиеся секретными работами, и сотрудник разведки армии США, и многие другие. Получилась история одной еврейской семьи, рассмотренная через призму исторических катаклизмов и социальных потрясений ХХ в. Я рад, что, несмотря на солидный возраст и проблемы со здоровьем, я сумел завершить намеченную работу: это был долг перед памятью моих еврейских предков, расстрелянных на привокзальной площади в Шяуляе, в харьковском Дробицком яру или на расстрельном полигоне Донского монастыря, принявших яд в Шяуляе, умерших в нищете в России и прославивших Россию в Париже и Берлине...

1. Однако поиски еще не завершены. Тайн и «белых пятен» еще много, но мы надеемся раскрыть секреты и стереть пятна. Хватило бы времени и сил на все это. Мне бы очень хотелось, чтобы Сергей Заир-Бек, мой внучатый племянник Серёжа, подхватил «эстафетную палочку» из моих рук, продолжил дальнейшие поиски и ещё порадовал бы читателей новинками о семье Зейберов-Заксов.

Якуб Заир-Бек